Фау-2 (ЛП)

Неделей позже инженеры сдались американцам, и фон Браун указал им, где спрятал архив Пенемюнде — в шахте. Переговоры прошли гладко. Сделка была заключена. Более сотни учёных, включая Графа, получили предложение начать новую жизнь в США. Вскоре первая группа должна была отплыть из Гавра в Нью-Йорк, а затем отправиться в Нью-Мексико. Это выступление перед британцами было лишь формальностью — хотя, глядя на фон Брауна, этого нельзя было бы заподозрить. Он обольщал в манере Дон Жуана. В тот момент он всегда говорил искренне.
  
Они прервались на обед. Граф пил тёплое выдохшееся пиво и стоял в углу, отвечая на технические вопросы.
— Говорите свободно, — инструктировал их фон Браун накануне вечером, прогуливаясь в саду, чтобы избежать подслушки британцев. — Рассказывайте им всё, что они хотят знать, — кроме одного: что мы собираемся в Америку. Не хотелось бы, чтобы нас задержали здесь по какому-нибудь надуманному обвинению в военных преступлениях.
Двадцать тысяч человек погибли в Нордхаузене, производя «Фау-2» — в четыре раза больше, чем от их ударов. Этим вопросом уже занималась объединённая комиссия по военным преступлениям. Тем более важно было поскорее оказаться в безопасности — в США, пока правда не стала достоянием общественности.
Ближе к середине дня фон Браун поманил Графа. Он разговаривал с авиационным коммодором, и тот, заметив приближение Графа, чуть сдвинулся, стараясь преградить ему путь, чтобы не мешал разговору.
— Правительство Его Величества было бы весьма признательно, — тихо говорил офицер, — если бы вы и ваши коллеги согласились поработать с нами над дальнейшим развитием ваших технологий — как европейские партнёры.
— Звучит весьма привлекательно, — кивнул фон Браун и обернулся. — А, Граф. Авиационный коммодор хотел бы, чтобы кто-то из нас ответил на несколько вопросов о Пенемюнде. Ты не возражаешь?
Кэй стояла у окна, когда он вошёл. Она уже начала думать, что зря приехала в город. Лейтенант сказал:
— Это доктор Граф. Доктор Граф, это офицер Кэй Кэтон-Уолш из нашего Центрального интерпретационного подразделения. Хотите, чтобы я остался?
— Думаю, мы справимся, — ответила Кэй. — Это не должно занять много времени.
Когда дверь закрылась, она спросила:
— Вы говорите по-английски?
Он пристально смотрел на фотографии Пенемюнде, разложенные на столе.
— Я, боюсь, не очень хорошо говорю по-немецки.
Он словно не услышал. Она жестом указала на дверь:
— Я могу позвать переводчика...
— Нет. — Он впервые посмотрел на неё. У него были очень светлые голубые глаза — она заметила их ещё в коридоре — тёмные волосы и обкусанные ногти. — Я говорю по-английски.
— Как видите, у нас есть обширная фотосъёмка объекта в Пенемюнде. Но, к сожалению, русские не пускают нас на саму территорию, а американцы, похоже, никак не могут найти нужные чертежи. Поэтому мы надеялись, что вы могли бы восполнить некоторые пробелы в наших знаниях.
— Разумеется.
— Пожалуйста, присаживайтесь. Вы раньше пользовались стереоскопом? Всё очень просто. — Она наклонилась над ним. — Одно изображение вставляется сюда. А другое — рядом, сюда.
— Боже мой, — он отпрянул. — Оно оживает.
— У всех такая реакция.
Он снова заглянул в окуляры:
— Это седьмая испытательная площадка.
Она села напротив и делала пометки:
— А эти огромные овальные кольца вокруг — это, вероятно, защитные валы из земли?
— В основном из песка.
— Сколько времени занимала полная подготовка ракеты на этом стенде?
— В начале? Минимум восемь дней.
— А это большое здание рядом — какой оно высоты?
— Тридцать метров. Оно должно было быть высоким — мы хранили ракеты в вертикальном положении.
— В центре испытательного стенда — какой-то канал…
— Канал для отвода выхлопных газов. Ширина — семь метров.
Через десять минут она подвинула к нему ещё одну пару снимков:
— Может, перейдём к этим?
Они проработали больше часа, снимок за снимком. Сначала он был просто заинтересован, потом охвачен ностальгией, а под конец — словно преследуем. Его жизнь лежала перед ним такой, какой она была в тот момент, когда он в последний раз по-настоящему чувствовал себя счастливым. Всё было в идеальной перспективе. Вот лаборатория двигателей, где он работал с Тилем. Вот аэродинамическая труба. Вот его жилой дом. Вот стартовая площадка. Вот старый отель, где жила Карин, и пляж, где он плавал в тот самый последний вечер.
Он откинулся на спинку стула и потер глаза.
— Вы устали? — спросила молодая англичанка. — Хотите сделать перерыв?
— Когда именно были сделаны эти снимки?
Она подняла одну из фотографий и перевернула её.
— Двадцать первое июня 1943 года. Два часа дня.
Она протянула снимок ему. Он поднёс его к свету.
— Помню, в июне я видел самолёт — точнее, его инверсионный след — очень высоко в небе. Возможно, это и был тот, что сделал этот снимок.
— Вполне возможно. На той неделе над Пенемюнде было три разведывательных вылета.
— Чтобы потом разбомбить нас?
— Именно так. Вы тогда были там?
Он кивнул.
— Если увеличить этот снимок достаточно сильно, вы могли бы увидеть меня вот здесь. — Он постучал по фотографии. — На дороге, выходящей из территории Экспериментального центра, на краю леса, я смотрел в небо.
Он вернул фотографию, откинулся назад и посмотрел на неё. Она была красива — рыжеволосая, в синей форме. Его «ангел-летописец».
— Это была ваша работа? Следить за нами?
— Одна из них, да. Сначала фотоаналитика, потом — радиолокация.
— Радар? — это его заинтересовало. — Вы были одной из женщин в Мехелене?
Она не была уверена, стоит ли отвечать и как вообще на это реагировать.
Она быстро сказала:
— Думаю, на этом мы закончим. Спасибо. Вы очень помогли.
Она принялась собирать фотографии, ощущая на себе его взгляд.
Он небрежно заметил:
— Я однажды выпустил ракету по Мехелену.
— Правда? Жаль, вы промахнулись.
— А вы промахнулись, когда бомбили Пенемюнде.
— Ну что ж, значит, повезло нам обоим. — Она рассмеялась и покачала головой. — Какой нелепый разговор.
Он помог ей собрать фотографии.
— Очень умная идея — пытаться вычислить траекторию. Мы до такого не додумались. Хотя, конечно, это было совершенно бесполезно.
— Думаю, вы ошибаетесь. Я была в Мехелене до конца марта. Мы уничтожили несколько стартовых площадок.
— Нет. Мне жаль, что приходится вас разочаровать, но вы не уничтожили ни одной.
Он передал ей фотографии. Она посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, лжёт ли он, но сразу стало ясно — он говорит правду. Немцы продолжали обстрел Лондона с побережья Голландии до самого конца войны. Последняя ракета убила 140 человек в Уайтчепеле. Так что она, конечно, знала, что удалось накрыть не все установки. Но ни одной?
Раздался стук в дверь, и лейтенант заглянул в кабинет:
— Остальные уже уходят.
— Спасибо. Боюсь, время истекло, доктор Граф. — Её удивило, как неожиданно жаль ей стало, что он уходит. Было ещё так много, что она хотела бы у него спросить. Она протянула руку. — Что ж, до свидания.
Он пожал её руку, улыбнулся, посмотрел на неё, в неё, сквозь неё:
— Auf Wiedersehen.
У двери он обернулся.
— Нас обоих обманули, — сказал он.
Он задумчиво пошёл по коридору и спустился по лестнице. Впереди шёл фон Браун, беседуя с коммодором, отпуская шутки. Его широкие плечи вздрагивали от смеха. Позади, с немного отставшими шагами, шли Штайнхофф и Шиллинг.
В вестибюле коммодор пожал им руки:
— День выдался исключительно интересный. Мы давно хотели с вами познакомиться. Удачного вам полёта в Германию. И, пожалуйста, помните о нашем предложении.
  
Фон Браун сказал:
— Мы свяжемся с вами на следующей неделе. Я очень надеюсь, что мы сможем работать вместе.
Коммодор ушёл. Военный полицейский распахнул дверь. Граф замешкался. Фон Браун стоял на пороге, его высокая фигура вырисовывалась на фоне ослепительного летнего света. Он протянул руку: