Хрупкое убежище (ЛП)

Я впервые произнесла это вслух. Призналась, что столько лет стирала из головы собственную семью.
Энсон молчал. Тишина клубилась между нами, словно живая.
Я заставила себя поднять на него глаза. Ожидала отвращения. Или хотя бы осуждения. Но в его синих с проседью глазах я увидела только понимание.
— Иногда единственный способ остаться живым — притвориться, что ничего не случилось, — тихо сказал он. — Со временем можно начинать впускать это понемногу. Но если сделать это сразу — можно захлебнуться в своей боли.
  
У меня на языке вертелся вопрос: что он потерял? кого? Но я не хотела разрушать этот дар, который он мне сейчас дарил. Понимание. Ощущение, что я не одна.
Четырнадцать лет я жила среди людей. В доме Колсонов никогда не было тихо — всюду кто-то суетился. Но глубоко внутри я все равно чувствовала себя одинокой. Как будто никто до конца не понимал, через что я прошла.
Но боль в глазах Энсона говорила о том, что он понимает. Я смогла выложить перед ним то, за что мне было стыдно больше всего и он понял. Это был один из величайших даров, что я получала в жизни.
Я сделала глоток пива, пытаясь проглотить комок в горле:
— Все равно чувствую себя виноватой. — Особенно из-за того, что в последние минуты с Эмилией мы ссорились из-за какой-то дурацкой футболки.
Энсон внимательно смотрел на меня:
— Для тебя этот дом — искупление?
Я задумалась. Хотела быть честной — хотя ответ и не особо мне нравился. Наконец покачала головой:
— Это мой путь к покою.
Вот и правда. Восстанавливая викторианский дом, я пыталась найти способ отпустить свою семью, но при этом сохранить их в себе. Попытка впервые за долгое время обрести настоящий дом.
Энсон медленно кивнул:
— Нет большего дара, чем покой.
В его словах была сила. Особенно потому, что говорил их человек, который этот покой еще не нашел — или почти не находил.
Я теребила край тортильи, собираясь с духом для следующего вопроса:
— А у тебя бывает покой?
Энсон замер, держа тако на полпути ко рту, его глаза метнулись ко мне:
— Иногда. Когда работаю с домом, полностью уходя в физический труд. Или в тишине у себя в домике. Здесь, в Спэрроу-Фоллс, что-то есть. Это помогает.
Каждое его слово было как маленькое сокровище. Я знала, он не открывается так кому попало. Наверное, даже Шепу не говорит таких вещей.
— Береги эти островки, — шепнула я.
Энсон хмыкнул, принимая мои слова, и принялся за еду. Я поняла, что болтовня на сегодня закончилась. Мы ели в тишине, но в этой тишине было уютно. Я радовалась, что он рядом. И что ему тоже было хорошо просто побыть с кем-то. Даже страшно представить, насколько одиноко ему жилось в его добровольной изоляции. Видеть, каким он был на самом деле и знать, что он живет вот так… это убивало.
Когда мы доели, Энсон сразу же начал убирать посуду.
— Не надо. Я сама.
Он покачал головой:
— Ты готовила — я убираю.
Его голос был таким суровым, что я с трудом удержалась от смеха:
— Это была командная работа. Давай убираться вместе.
Энсон приподнял бровь:
— Я всего лишь натер сыр.
— Это тоже считается.
Со стороны кухни послышался мягкий писк. Бисквит смотрел на меня своими умоляющими глазами.
— Ну хорошо, — вздохнула я, взяв кусочек курицы. — Сидеть.
Бисквит уселся, я бросила ему угощение — он поймал его на лету и убежал на свою лежанку.
Повернувшись, я увидела, как Энсон качает головой:
— Ты разбалуешь этого пса.
— Ему немного баловства не повредит.
Он что-то пробурчал себе под нос, но я не расслышала:
— Давай тарелки.
Мы быстро вошли в ритм. Он ополаскивал посуду, я ставила ее в посудомойку. Было в этом что-то странно приятное — смотреть, как его сильные руки двигаются в мыльной воде. Длинные пальцы гнулись и разгибались, напряженные мышцы на предплечьях перекатывались под кожей.
Я оторвала взгляд, принимая последнюю тарелку и ставя ее внутрь. Поднявшись, чуть не врезалась в Энсона, не заметив, что он все еще стоит у раковины:
— Прости, я...
Но слова застряли. Он был так близко. Я ощущала запах пота после дня работы, едва уловимые нотки древесной стружки и шалфея.
Его глаза потемнели, полностью залитые серым штормом:
— Спасибо за ужин.
Я невольно перевела взгляд с его глаз на губы, окруженные щетиной. Захотелось узнать, как они ощущаются на моих губах. Каков он на вкус.
— Безрассудная, — прорычал он.
Я резко подняла глаза. В его взгляде вспыхнули синие прожилки.
— Не надо.
— Я...
Он прервал меня одним взглядом:
— Это не то. Я не вхожу в отношения.
Острая боль пронзила где-то глубоко. Отвержение сжало грудь. Я начала было отступать, но Энсон схватил меня за руку. Крепко, но бережно. Его пальцы жгли, оставляя на коже горячий след.
— Дело не в тебе, — выдавил он сквозь зубы. — Я ни с кем не вступаю в отношения. Ни в дружбу, ни во что большее. Я не хочу навязывать никому тот ад, что у меня внутри. Но ты продолжаешь смотреть на меня этими глазами, глазами, полными просьбы поцеловать тебя и это убивает меня. Неважно, как сильно я хочу утонуть в твоем вкусе. Как хочу погрузиться в твое сладкое тепло. Я не могу. Не буду.
И он ушел. Просто развернулся и вышел из кухни, прежде чем я успела что-то сказать.
Хлопок двери вывел меня из ступора.
Кожа горела от оставленного им жара. Я все еще ощущала его пальцы на своем предплечье. В голове разносилось эхо его слов.
Мне стало нестерпимо жарко, тело казалось чужим, тесным изнутри. Я сжала бедра, пытаясь хоть немного заглушить ту пульсацию, что он во мне разжег и не собирался утолить.
Я влипла. И не в хорошем смысле.
Мои ноги с гулким стуком били по полу викторианского дома, пока я неслась по коридору, зовя родителей, зовя Эмилию. Горло было сорвано от криков, дым душил, но я только вопила громче. Звука почти не выходило.
Я была уже почти у их спальни. Еще немного. Они там. Они спасут меня.
Но стоило мне сделать следующий шаг, как доски под ногами треснули с жутким хрустом. Я начала падать — пламя обвило меня со всех сторон и поглотило целиком.
Я резко села, задыхаясь, кашляя и хватая воздух. Бисквит жалобно заскулил рядом, поставив лапы на матрас.
— Все хорошо. Я в порядке, — шептала я, поглаживая его по голове. Или, может быть, я пыталась успокоить себя.
Я старалась выровнять дыхание — вдох, выдох — но в носу защекотало. Холодок страха пробежал по венам, парализуя меня. Я резко повернулась к открытому окну.
Дым.
Я вскочила с кровати, схватила телефон и бросилась из спальни, Бисквит бежал рядом. В гостевом коттедже ни один дымовой датчик не сработал, а я меняла батарейки, когда заехала. Значит, дым с улицы. Лесной пожар?
Быстро пристегнув поводок к ошейнику Бисквита, я вышла наружу.
Из груди вырвался тихий вскрик, рука сама взлетела к губам. Дом. Мой дом. Он весь был объят пламенем.
  
17
 
Энсон
Я перевернулся на спину, уставившись в потолок. Сегодня ни одна поза не казалась удобной. Сон редко был моим союзником, но обычно не все было так паршиво.
Рявкнув от раздражения, я ударил кулаком по подушке. Лицо Ро вновь и вновь всплывало в голове. Как мучительная слайд-шоу. Сначала эти ее карие глаза, полные боли. Но второй кадр был куда хуже — желание, заставляющее золотистые искры в ее взгляде закручиваться вихрем, когда ее губы разомкнулись от потребности.
— Блядь.
Я не должен был соглашаться на ужин. Нужно было сразу захлопнуть перед ней дверь. Но я не сделал этого. И она умудрилась проскользнуть сквозь ту оборону, которую я выстраивал два последних года.
  
Телефон завибрировал на тумбочке. Первый же сигнал ледяной волной прошелся по венам. Аппарат почти никогда не звонил. И уж точно не в три часа ночи.
Я схватил его, сдернув зарядный шнур. На экране — имя Шепа. Паника только усилилась, пока я пытался попасть пальцем в кнопку ответа: