Хрупкое убежище (ЛП)

Мне плевать, что у него там. Меня интересует, делает ли он свою работу.
— Завтра ты займешься обработкой. Оуэн пусть доламывает гипсокартон.
Брови Сайласа поползли вверх:
— Он взбесится.
— Мне плевать, — отрезал я. — Он уже не раз доказывал, что я не могу ему доверять.
Сайлас вздохнул:
— Ладно. Тебе что-нибудь еще нужно перед тем, как я свалю?
Я покачал головой:
  
— Увидимся завтра.
— Будет сделано, огнеборец, — махнул он рукой и направился к двери.
Я еще раз прошелся по первому этажу. За последнюю неделю мы неплохо продвинулись, но работа здесь — марафон, а не спринт. Спешить было нельзя.
После последней проверки я вышел через заднюю дверь, запер ее и снял маску. Теперь, когда все в городе знали, что мы восстанавливаем этот дом, стали появляться зеваки. Замок — хорошо, но, пожалуй, стоило поговорить с Шепом о камерах.
Ветер донес до меня легкий, искренний смех. Он был настолько чистым, что почти больно было слушать. И все же я не мог удержаться от того, чтобы искать его источник.
Роудс сидела, расставив загорелые ноги по обе стороны от голубого цветочного горшка, пока ее пес носился туда-сюда, держа что-то в пасти. Она снова откинула голову назад, смеясь, и ее темные волосы водопадом скатились по спине — по этим прядям мне хотелось провести пальцами, впиться в ее рот и поглотить весь этот смех.
Я пошел к ней, будто зачарованный, как будто ее смех тянул меня, словно зов сирены.
— Бисквит, — укорила она, глаза светились.
Пес продолжал прыгать, и, когда я подошел ближе, увидел — в зубах у него был совок.
Роудс попыталась схватить его, но он снова ловко увернулся, вызывая у нее очередной приступ смеха.
Этот смех. Я его уже никогда не забуду.
Когда она выпрямилась, заметила меня:
— Энсон.
Я ничего не ответил. Не мог. Не доверял себе, не зная что вырвется изо рта.
Слишком уж она была чертовски хороша. Вся — загар, волны волос, короткие шорты, майка, из-под которой угадывались изгибы. И эти ореховые глаза. Ведьмины глаза с золотыми огоньками.
Она нахмурилась:
— Все в порядке?
Я отвел взгляд от ее лица, осматривая все вокруг — горшки, цветы. Насупился:
— Здесь слишком ярко.
Роудс снова рассмеялась, на этот раз громче, свободнее. Меня будто ударило поездом — я едва не пошатнулся.
Она снова улыбнулась, добивая меня наповал:
— Говорит король анти-цвета.
Моя нахмуренность стала еще глубже:
— Король анти-цвета?
Она махнула рукой в воздухе между нами:
— Черный пикап — ни одного стикера. Даже на бампере.
Разумеется, на моей машине не было никаких наклеек. Это же дает людям лишние зацепки узнать тебя.
Роудс очертила круг:
— Серая футболка. — Опустила взгляд ниже: — Темные джинсы. Тут есть немного синего, но совсем чуть-чуть. — Потом ткнула на мои ботинки: — Даже ботинки черные. Что тебе цвет такого сделал?
— Напоминает о том, что я потерял, — слова вырвались прежде, чем я успел их остановить. Проклятые ее глаза загипнотизировали меня.
С лица Роудс мигом исчезло все веселье. Я приготовился к шквалу вопросов, но их не последовало. Она просто смотрела, не отводя взгляда от боли, наверняка отпечатавшейся у меня на лице.
— Мне жаль. За то, что ты потерял.
Большинство людей не выдерживают чужой боли. Им тяжело видеть чужое горе — оно напоминает о собственных потерях, о том, что в любой момент они сами могут остаться ни с чем.
Но Роудс не отвела глаз. Она глубоко вздохнула:
— Я знаю, как тяжело жить среди напоминаний. Проще запереть все это. Но иногда нужно просто сделать первый шаг.
В груди сжалось. Память о сестре снова стиснула меня. Жизнь Греты, ее смех. Она бы полюбила Роудс с первого взгляда.
Роудс похлопала по земле рядом с собой:
— Может, начнешь с одного горшка цветов? — Она лукаво улыбнулась. — Дам тебе самый скучный. Минимум цвета.
Я окинул взглядом горшок между ее ногами. Глубокий индиго. Не самый яркий из всех, но его переливы все равно казались слишком пестрыми по сравнению с тем, к чему я привык. В моей жизни все сводилось к необходимости. Никаких лишних удовольствий и украшательств. Может, я сам так себя и наказывал.
И все же я не смог отказать Роудс. Не смог погасить ту надежду, что сверкнула в ее глазах.
— Ты хочешь, чтобы я помог тебе с цветами?
Она снова одарила меня ослепительной улыбкой — свет, жизнь, красота.
— Да. Для твоего крыльца.
Я напрягся.
— Это твой горшок. Твои цветы.
— Слышал когда-нибудь о подарках, Энсон?
Я сверкнул на нее взглядом:
— Мне не нужны подарки.
Роудс закатила глаза:
— Это всего лишь цветы, а не бриллиантовый браслет. У меня их столько, что не знаю, куда девать.
Я промолчал, продолжая смотреть на нее, разрываясь между риском и возможной наградой.
— Перестань ворчать и садись. Это займет пять минут.
Что-то в ее раздраженном тоне заставило меня подчиниться. Я опустился на клочок неидеальной травы и тут же допустил роковую ошибку.
Я оказался слишком близко.
Достаточно близко, чтобы почувствовать запах смеси солнцезащитного крема и аромата сладкого горошка. Я знал, как выглядят эти цветы — мама их обожала. Но их здесь не было. Значит, это духи Роудс. Или, что еще хуже, ее лосьон для тела. Стоило только представить, как она втирает его в ноги, в руки, в… Я отогнал эти мысли, неловко поерзав.
Рядом раздался смешок. Я резко поднял голову.
Роудс улыбалась во весь рот:
— Ты выглядишь так, будто тебя сейчас будут пытать, а не заставляют сажать пару цветов.
— Ничего подобного, — проворчал я.
Она схватила телефон с травы рядом и щелкнула снимок:
— Одна картинка стоит тысячи слов. — Показала мне экран.
Я поморщился. Выглядел так, будто только что надкусил лимон. Черт. Нужно было взять себя в руки.
— Тяжелый день, — пробормотал я в оправдание.
— Угу, — протянула Роудс с видом полного недоверия. — Может, эти маки поднимут тебе настроение. Они одни из моих любимых.
Я бросил взгляд на пластиковые горшочки рядом, пестревшие красками:
— Они розовые.
Роудс вызов приняла, приподняв брови:
— Не мужик, если не можешь позволить себе капельку розового на крыльце?
Я стиснул зубы:
— Давай уже сажать.
Пес тем временем подошел и уронил совочек рядом со мной, будто соглашаясь.
— Хорошая работа, Бисквит, — похвалила его Роудс и угостила лакомством.
— Бисквит? — переспросил я.
— У него слабость к печенькам.
— Не стоит кормить его человеческой едой.
Роудс скосила взгляд на собаку:
— Слышал, Бисквит? Он считает, что я не должна давать тебе бекон.
Клянусь, эта псина понимала каждое слово. Он развернул голову и уставился на меня укоризненными глазами.
— Спасибо, что подставила.
Роудс мягко усмехнулась. У нее было столько разных видов смеха, что я начинал подсаживаться на каждый новый. Ее ореховые глаза засветились, встретившись с моими:
— Он должен знать, с кем имеет дело.
Я покачал головой:
  
— Лучше не приучать его к хорошему. Потом будет тяжело отучать.
— Немного хорошего никому не вредило.
Если только ты потом это не теряешь.
Будто почувствовав смену моего настроения, Роудс переключилась на дело:
— Я уже подготовила дренаж внизу и насыпала хороший грунт. Теперь осталось сделать лунки для цветов.
Я поднял маленький совок, который принес Бисквит:
— Сколько нужно?
— Три.
Я принялся копать, создавая гнезда для маков.
Роудс наклонилась вперед, проверяя мою работу. Я больше чувствовал ее присутствие, чем видел — воздух между нами словно зарядился. И снова этот аромат сладкого горошка.
  
— У тебя неплохо получается, — сказала она.
— Делал пару раз. — Когда мама вынуждала меня этим заниматься. Может, я бы делал это чаще, если бы знал, что потеряю и ее, и отца, и Грету. Мама была жива, но проще было бы, если бы ее и вправду не стало — настолько она от меня отстранилась.