Сборник "Самая страшная книга 2014-2024" (СИ)
– Здорово, мать! – окликнул ее Федор. – По грибы?
– Ага, ага, сынок, – радостно закивала бабка, – по грибы. Много грибов-то! Рядовка тополевая, маслята, груздей чуток…
– Устала? У меня попить есть, – Федор достал из полиэтиленового пакета с ужином бутылку «Серебряного ключа».
Бабка прищурилась и велела строго:
– Не пей! Вылей.
– Чего это? – удивился Федор.
– Нельзя пить-то тут, – стояла на своем бабка.
– Да почему? – Он уже пожалел, что связался с полоумной старухой.
– А ты думаешь, почему здесь три часовни подряд рухнули? – охотно начала объяснять бабка.
– Какие еще часовни?
– А такие! Вода-то здесь вкусная, да не чистая. Вот и строили здесь часовенки – воду освятить, очистить… А все одно – сколько ни строили, все прахом пошло. То гниль-плесень нападет, то пожар случится посреди бела дня… А то и вовсе – вроде крепко стоит, доски свежие новыми гвоздями сколочены, а как стали крест на маковку цеплять – рухнула часовенка, как будто из спичек сложенная. Двух рабочих насмерть убило, одному ноги покалечило… Проклятое место-то. И водица проклятая.
– Да когда это было-то? При царе Горохе? Мы ж не часовенки… У нас же – система фильтрации. Японская, – сказал Федор и сам осекся, почувствовав всю несостоятельность аргумента.
– Японская – это хорошо, – бабка, видимо уже не надеясь услышать что-либо стоящее, с кряхтеньем поднялась с кочки, подхватила матерчатую суму с грибами и поковыляла в сторону вросших в землю частных домиков, еще уцелевших вопреки плану развития района.
Федор дошел до своего вагончика, попрощался с отработавшим смену бульдозеристом и направился дальше, мимо пустого уже экскаватора, к аккуратному небольшому котловану. В вечерней тишине громко закаркала ворона, потянуло горьковатым душком прелых листьев…
Внезапно под его ногами грунт поехал и начал осыпаться вниз. Он отскочил как раз вовремя – край котлована обрушился и обнажил срез водоносного слоя почвы. Федор зажал рот кулаком, чтобы не вскрикнуть, – там была могила. Неведомый покойник лежал у самого источника с незапамятных времен. Ни креста, ни камня – немудрено, что о нем не знали даже местные старожилы.
Федор повидал на своем веку всякого, но подобная жуть открылась ему впервые. Серый скелет был зарыт ничком, кости рук и ног переломаны и переплетены между собой на спине. А голова… Это было лицо женщины. Оно было повернуто вверх, сломанные шейные позвонки валялись тут же. Как будто после смерти она повернулась, чтобы из могилы выкрикнуть в заваленное землей небо свое проклятие. Кожа уцелела почти вся – цвета глины, полная пузырящегося смрада. Огромные бурые зубы блестели в злобном оскале, а копошащиеся в глазницах черви создавали иллюзию движения, словно она снова смотрела на звезды спустя столетия.
Ее затылок утопал в жидкой грязи, из которой бил родник. Седые волосы, путаясь в отражении лунного света, колыхались в воде и тянулись длинной белой лентой вдоль русла.
Федор беззвучно заплакал. Он окинул взглядом поселок, зажигающий огни. Тысячи огней в холодных осенних сумерках. Тысячи окон. Тысячи дверей. Тысячи замков, к которым древнему злу удалось подобрать ключ.
Илья Объедков
Люди
Нюта волновалась. Да какой там волновалась – места себе не находила.
– Ничего, доча, – успокаивала мать. – Стерпится – слюбится. Он, Митька-то, не кривой какой да убогий. Парень видный. Слюбится. Я вон батьку твоего до венчания, почитай, два раза всего видела, а вона как – душа в душу живем.
А Нюта слушала оханья матушки и силилась унять дрожь в руках. Митька и впрямь парень завидный, и уж никак не гадала девка, что сваты в ее хату постучатся. Сама-то она вроде ладная, да не считала себя первой красой на хуторе. Оттого и в дрожь бросало. Люб Митька ей, а только в счастье с трудом верилось, аж сердце заходилось.
Венчались на улице у старой покосившейся часовни. Порадоваться собрался весь хутор. Митька и Нюта стояли, взявшись за края платка, скромно склонив головы. Митяй причесанный, в новой вышитой рубахе, тоже трясся не меньше своей невесты. Чего нашло – даже голову повернуть в ее сторону боялся.
Не заладилась с утра погода. Серые брюхатые тучи висели над самым лесом, того и гляди норовя напороться на высокие ели. То и дело срывалась морось.
– Ничего, – растерянно бормотал отец Нюты. – Повенчаетесь, а там, в хате, и отпразднуем. Пущай льет.
– Это примета добрая, – услыхала невеста перешептывания бабулек. – Небушко радуется, слезу роняет от счастия. Добрая примета.
Худой иерей кашлянул и, послюнявив палец, перелистнул страницу Евангелия. И только собрался зачинать обряд, как сухо треснул гром. Священник спешно перекрестился и открыл было рот, но вновь замолчал. Раздался протяжный свист и недалекие крики. Люди загалдели, а Митяй, как проснувшись, завертел головой, выискивая нарушителей покоя.
К часовне из леса выехали дюжины три конников. Бабки недовольно загалдели и расступились, когда к алтарю прямо на коне подъехал человек при оружии. Остальные кольцом окружили хуторян и спешились. Вид был у пришлых грозный, ни дать ни взять – разбойники. Человек у алтаря грозно посмотрел на Нюту из-под кустистых смоляных бровей, почесал всклоченную бороду и сдвинул черкесскую папаху на затылок.
– А што, люди добрые, не опоздали мы к праздничку? А?
У Нюты все похолодело внутри. Ей и так рожа разбойничья знакомой показалась, а как голос услыхала, так и обмерла. Недели две назад с девками она на реке белье полоскала. Болтали о пустом да о свадьбе будущей. Вдруг из леса человек вышел и прямиком к Нюте. Страшный, борода в репьях, глаза сверкают, а в руках – цветков букетик. Неуклюже, как медведь, ворчал да сопел человек и цветы тянул.
– Люба ты мне, дивчина. Слышь? – А у самого щеки пылают под бородой. – Я ить это, сватов зашлю. Не думай чего. Я богатый. Как царица будешь жить… Слышь?
Девки-то сразу убежали. А Нюте нет бы с ними, так застыла столбом. Что за напасть? И не страшно, а как-то смешно даже стало. Не так давно одни сваты отметились, так теперь еще и этот лесовик грозит прислать. Нарасхват прямо!
Тут у опушки конники незнакомые мелькнули, и, завидев их, косматый жених в лес побежал, а те следом поскакали. А неделю назад отец из станицы приехал, новости привез. Оказалось – разбойник это был. Васька Колокол. Они со своим братом единоутробным Степаном всю округу в страхе держали. Говорят, людей погубили – тьма. Вот так лесовик! Так в тот раз его изловили. Говорят, чудно, что один был. Не бывало ране такого. Так за его злодеяния суд скорый был. Повесили – и делов. Так и висит на окраине станицы. Стращает, чтоб другим неповадно разбойничать было.
И сейчас, стоя у алтаря, Нюта понимала, что повешенный не тот, кто перед ней сейчас в седле сидит, а все одно – жутко стало. Только взгляд у того был потерянный, влюбленный, а у этого злой и страшный.
– Чего притихли, люди? Али не праздник?
Степан Колокол спрыгнул с коня и неспешно кругом обошел молодых и священника. Нюта искоса глянула на Митьку. Глаза у того бегали, а лоб покрыла испарина. Иерей втянул голову в плечи и мелко дрожал.
– Што ж ты, девонька, так? Чем тебе мой брат не мил оказался? И статен, и при деньгах. А это чего? – Он презрительно кивнул на Митяя. – Что ли, пара тебе?
Митька встрепенулся и с вызовом глянул на разбойника. Нюта бросила платок, схватила парня за ладонь и сдавила.
– А чем же я не пара? – со звоном в голосе проговорил Митька.
Степка Колокол с усмешкой взглянул на парня. Со злой усмешкой.
– Так у тебя головы нет.
И, резко выхватив шашку, наискось махнул ею. В лицо Нюты ударило что-то теплое. Она, дрожа, посмотрела на Митяя. Его голова, почти срубленная, лежала на плече, кровь толчками поливала новую рубаху. А мгновением позже парень кулем свалился наземь, а Нюта все еще сжимала его теплую дрожащую ладонь.
Только тут до людей дошло, что же случилось. Бабы завыли, мужики встрепенулись, но разбойники оголили шашки да навели ружья и враз осадили их.