Учитель. Назад в СССР 5

– Кому? – не понял завхоз.
– Так мужу жеж, кому еще? – удивился дядь Вася. – Ты, Егор Ляксандрыч, в корень зри.
– Не слушай ты его, Егор Александрыч, его Маша в ежовых рукавицах держит. А туда же, в корень зри, – хмыкнул завхоз.
– Ты помолчи, Григорич! И держит. Меня, ежели не держать, так я знаешь чего? – возмутился Митрич.
– И чего? Ну, чего? – подначил товарища Степан Григорьевич.
  
– А того! По бабам пойду! И пить начну! Маня, она все правильно делает со мной, может, оно по другому и нельзя. Куда я без Манечки своей? То-то же! – Митрич протяжно вздохнул, покрутил головой и продолжил. – Так вот слушай, чего скажу, Егор Ляксандрыч. Эта твоя, фифа столичная… верно ты мыслишь, не пара она тебя. Понагляделся я, понаслушался… Бабу, ее воспитывать надобно. Твою так и вовсе пороть… глядишь ума наберется.
– Поздно пороть, Митрич, – хмыкнул завхоз. – Взрослая уже.
– И то верно. Батя, поди, и не порол ни разу? – утончил у меня дядь Вася.
– Вот этого не знаю. Думаю, нет. Бить детей оно вроде как нехорошо, с педагогической точки зрения, – пояснил я.
– Кто сказал? А, ну, вам учителям, оно, конечно, виднее. Но вот скажи мне, Григорич, тебя батя порол? – воззвал к другу Василий Дмитриевич.
– Порол, а как же, – подтвердил завхоз.
– Во-от! И меня порол. И что?
– Что? – не понял я.
– И что я по-твоему, Ляксандрыч, плохой человек есть?
– Хороший, Василий Дмитриевич, – заверил я.
– То-то же! А вот твоя… лахудра… дура дурой… Нет. Вот ты мне скажи, баба – она ведь что? – Митрич прищурился и поглядел на меня хитро.
– Может, кто?
– Может и кто, – согласился дядь Вася. – А я вот что тебе скажу, Егор: баба – она создание хитрое. Ей ведь как надобно? А?
– Как? – улыбнулся я.
– Что б по ейному завсегда было.
– Верно говоришь, Митрич, – согласно закивал завхоз.
– Так то и говорю. А твоя баба – молодая, дурная, не научил никто бабским-то премудростям. Пропадет она с таким-то норовом.
– Что ж за премудрости такие? – поинтересовался я, уже больно интересно вывернул разговор.
– А вот такие. Умная баба она мужиком как хошь вертит. Потому как секрет знает.
– Это какой-такой секрет?
– Какой?
Практически одновременно спросили мы со Степаном Григорьевичем.
– А такой! Умна баба, Ляксандрыч, она с мужика веревки вьет, потому подход правильный знает.
– Верно говоришь, Митрич, – согласился Борода. – Умная баба она ласкою берет. Вот фельдшерка новая – баба умная.
– Это да, – закивал Митрич, косясь в мою сторону.
– Тут глядеть в оба надо, не то уведут.
– Это точно, – подтвердил дядь Вася. – Только, думаю, не уведут.
– Это еще почему? – удивился Степан Григорьевич.
– Все потому – баба она умная, Оксана наша свет Игоревна. На правильного человека глаз положила, – хохотнул Митрич. – Ты, Ляксандрыч, не теряйся, не упусти счастья-то своего. А эту… выпроваживай обратно. Там ей самое место.
– И рад бы, Василий Дмитриевич, да никак не выпроваживается.
– Молодой ты, Егор Александрыч. Неопытный. Пожалел змею. А надо было сразу взашей гнать, – опечалился Степан Григорьевич.
– Ну, что уж теперь, – усмехнулся в ответ.
– Теперь только ждать и на глаза змеюке твоей не попадаться, – посоветовал Митрич.
– Что ж мне, прятаться что ли? Нехорошо, Лиза на селе никого не знает, да и травма серьезная. Ни в магазин сходить, ни обед сварить, – поделился я своими печалью.
– За обед ты не беспокойся, – заверил Митрич. – Я с Маней поговорю, чай, не обеднеем, куском хлеба поделимся. Ты, главное, работай спокойно, Ляксандрыч, детишек учи. Да вон махину вовремя сготовь.
– Какую махину? – не сообразил я.
– Лампочку Ильича, – напомнил дядь Вася.
– Сварганю, за это не переживайте, – усмехнулся, осознав, что за мужскими разговорами совсем забыл, зачем мы здесь сегодня собрались. Да и на душе, если честно, как-то оно легче стало. Словно камень скинул, выговорился.
– Ночевать куда определил, фифу свою? – внезапно поинтересовался Митрич.
– Так ключи от нового лома забрал у председателя. Туда и отправлю. Все лучше, чем у меня в одной комнатушке. Обустрою быт, чтобы все под рукой было. С утра проведаю и на работу. С обедом вот не знаю как…
– Сказал же, обед на себя возьму… Ежели чего, внук принесет… он все одно раньше со школы приходит, чем ты.
– Это да. Спасибо, Василий Дмитриевич, – поблагодарил соседа.
– Ты вот чего, Егор Александрыч… – заговорил молчавший до этого Степан Григорьевич. – Ты с фельдшеркой-то поосторожней. Хорошая девка-то…
– Хорошая, и спорить не буду, – опеши я. – Поосторожней-то к чему?:
– Побереги девку-то, наши бабы, ежели чего, кого хошь со свету сведут языками своими погаными. Уж не обидь докторшу, хорошая она. Светлая… прям как ручеек чистый… Это она с виду строгая да серьезная, а копни глубже тут-то все и вскроется…
– Что вскроется? – напрягся я.
– Душа, Егор Александрыч… душа чистая… водицу-то замутил кто-то, только-только посветлела. Не обидь, говорю. Папки с мамкой нету у нее, слыхал я. Сиротой осталась недавно, года с два как. Ни братьев, ни дядьев на защиту. Так что гляди у меня! – завхоз погрозил мне пальцем.
– Не обижу, – улыбнулся я.
От этой угрозы отчего-то на душе стало как-то тепло, что ли, легко. Будто с батей родным поговорил, которого отродясь не знал. Радостно стало на сердце, словно есть до меня, Егора-Саныча, на всем белом свете кому-то дело. О мыслях моих, о душевных переживаниях. Впервые за столько лет.
 
Глава 4
 
После разговора по душам я накатил с мужиками еще пару рюмок, оставил их обсуждать политику партии, пятидневку и культ личности, сам же перешел в другую часть мастерской. Последний вопрос, насчет культа, давненько занимал умы обоих друзей, если судить по репликам и началу разговора. Такое чувство, что разговор не прекращался, и начали его Митрич с Бородой давным-давно.
Разбирая подготовленные запчасти, я краем уха прислушивался к разговору, чтобы понять какие настроения бродят среди обычного гражданского населения.
– Нет, вот ты мне скажи, а, – горячился дядь Вася. – Вот придумали жеж «культ личности»! А вот товарищ Жуков заявил, что это не по заветам Маркса. Не по марксистски это. и как быть? Вот ежели нету такого этого самого понятия!
– Да что ты мне ваньку валяешь, – возмутился Степна Григорьевич. – Тыкаешь каким-то Жуковым. Он кто? Полководец? Нет! А других Жуковых я не знаю! Вот и не тыкай мне! Нету и нету этого твоего культа личности! Выдумали все, голову дурят, прихвостни капиталистические! – вещал Борода. – Ты слыхал, чего грузинские коммунисты на собрании в Москве сказали? А?
– И чего? Ну чего твои грузины сказали? – хмыкнул Василий Дмитриевич, разливая очередную порция огонь-воды.
– А того! Реабилитировать товарища Сталина и все тут! И правы они, вот я тебе чего скажу. Да! Пра-вы! – по слогам припечатал Борода. – Мы с товарищем Сталиным войну выиграли! А эти… – завхоз махнул рукой. – Я-что ни на есть сталинист и все тут. И пусть в меня плюнут, ежели откажусь! Вот так вот-то! – припечатал фронтовик.
– Дык, а я тебе чего? – изумился Митрич. – Вот ты вечно, не дослушаешь, не разберешься, а гнешь свою линию! Я ж тебе, старому тетереву, чего твержу. Товарищ Жуков с товарищами историками в самой «Правде» написал, так, мол, и так, дорогие товарищи. Несостоятельны эти ваши заблуждения насчет сталинизма. Возьмите свои слова обратно, а не то… – Митрич от души прихлопнул по столу ладонью. Стаканы звякнули, мужики замолчали, сурово глядя на нарушителей душевного спокойствия. – А не то всем покажем кузькину мать, – закончил дядь Вася.
  
– Брешешь, – уверено заявил Борода. – Не писали такого в «Правде».
– Это чего жеж не писали! Еще как писали! – возмутился Митрич. – Ежели не читал, так и нечего!
– Вот прямо-таки про кузькину мать? – прищурился завхоз. – Товарищи историки?