Учитель. Назад в СССР 5
Завхоз быстро соорудил внушительный бутерброд, ловко разрезав на кружочки соленый огурец, уложил его на ломоть черного хлеба поверх сала.
– Горчичка, смотри, ядрёная у Марь Федоровны. Не боишься? – и снова зырк на меня.
– Не боюсь, – улыбнулся я. – Знаю, пробовал, огонь, а не горчица. Аж слезу выбивает.
– То-то! – Митрич подкрутил несуществующий ус и окинул нас довольным взглядом. – Маня моя мастерица. А уж хрен у нее… что ты! Мыши от армату дохнут в подполе. Точно тебе говорю. Ну, чего тянешь, Григорич? – прищурив один глаз, выдал дядь Вася.
– И то верно.
Борода наклонился, под столом что-то скрипнуло, видимо, открылся ящик. Затем булькнуло, стукнуло и на столе появилась бутылка с почти прозрачной жидкостью, и два граненых стакана.
– Погоди, Митрич, я сейчас, – Степан Григорьевич поднялся и пошел в соседнюю комнату, где у него находился своего рода кабинет. Вскоре послышался скрип дверцы шкафчика, всегда запертого, и через минуту завхоз вернулся с третьим стаканом.
– Вот теперь наливай, – скомандовал Борода.
– Да не буду я.
Но моя попытка отказаться не привела к успеху. Завхоз и Митрич переглянулись, кивнули друг другу, и вскоре третий стакан наполнился пахучей жидкостью. К моему удивлению, напиток пах достаточно приятно, видимо, Митрич знал секрет очистки, или на чем-то настаивал.
– Ну, будем.
Колебался я недолго, и не потому, что хотел завоевать авторитет в глазах старшего поколения, показать себя с лучшей стороны. Просто достало все до тех самых чертиков. За короткий срок моего пребывания в новом теле, в новом хорошо забытом старом мире столько всего произошло, что мозг работал в авральном режиме. Потому надо позаботиться, чтобы организм не перешел на холостые обороты, не сломался окончательно.
– Будем, – кивнул я, поднимая стакан.
Митрич и Борода довольно переглянулись, выдохнули и опрокинули в себя напиток. Краем сознания я отметил, что наливали мужики не по полному, а по половинке. Меня тоже не обделили, и теперь, крякнув от удовольствия, занюхав рукавом, во все глаза смотрели на молодого столичного парня.
– Ух, хорошо! – одобрил я, опрокинув в себя стакан и занюхав краюшкой хлеба.
– Ты закусывай, закусывай, Ляксандрыч, – засуетился Митрич, подсовывая мне бутерброд, который соорудил завхоз.
– Закусывай, Егор Александрыч, Митрич верно говорит. Мы-то привычные, огонь-вода у Митрича знатная.
– Огонь-вода? – удивился я, спиртное зашло, как к себе домой, без посторонних эффектов.
– Ну, так… – хмыкнул дядь Вася. – Зима придет, попробуешь.
– Он туда перцу сыпет, огонь вода и поучается, – пояснил Степан Григорьевич. – Ты вот скажи, Егор Александрыч… чего хмурый такой? А? Никак испереживался весь за салют? Ты не боись, все путем, Ильич в обиду не даст. Ох, чего тут было, когда ты уехал с фельдшеркой. Чего было! – покачал головой товарищ Борода, хитро зыркнув в мою сторону.
– И чего было? – глухо уточнил я, примерно представляя масштаб трагедии.
– Зойка-то наша… ну Зоя Аркадьевна… да… как она жаловалась инспекторше той. И недисциплинированный ты, и авторитетов не чуешь, и неслух окаянный.
– Ты гляди, так и сказала? – изумился Митрич.
– Ну, может и по другому как, но все одно. Неслух, говорит, и все тут, – отмахнулся Борода. – И режим не соблюдает, и пацанву дурному учит. Тут-то я и не выдержал…
Степан Григорьевич прервался и уставился на меня.
– И что сделали? – принимая правила игры, поинтересовался я.
– А вот взял и высказал Шпыне нашей все, что думаю! – рубанув воздух ладонью, объявил Борода.
– Вот прям-таки все? – прищурился Митрич.
– Все! наливай!
– Вот куда ты спешишь? А? – укоризненно посетовал дядь Вася, но огонь-воду, тем не менее, разлил.
– Не полни. По чуть-чуть, – пригрозил Степан Григорьевич. – И молодому поменьше, это он там в своей Москве привык к водке. К нашему-то еще приловчиться надо. Не дело это, ежели учитель по селу пьяным пойдет.
– И то верно, – кивнул Митрич, плеснув мне на два пальца.
– Так и чего сказал-то?
– Кому?
– Ну, Зойке-то нашей.
– А, Зое Аркадьевне, – завхоз погрозил дядь Васе пальцем. – Уважаемый человек Зоя. А вот характером не вышла… да-а-а… баба без мужика – это тебе не сахар, а отрава горькая…
– Эт точно, – поддакнул Василий Дмитриевич. – Ну, будь вздрогнем.
– Вздрогнем.
Мы снова чокнулись, выпили, закусили уже по-человечески, в голове моей слегка зашумело, огонь-вода приятным теплом прокатилась по гортани и мягко осела в желудке.
– Ты кушай, кушай Егор Ляксандрыч, – заботливо заворчал Митрич. – На-ка вот, Манин пирожок-от с мясом. Утром, поди, не успел? – полюбопытствовал названный батя.
– Успел, как не успеть. Такую вкусноту да не успеть, – улыбнулся я.
– А твоя-то? Поди не ела? Фигуру блюдет? – блеснув хитрой улыбкой, как бы невзначай поинтересовался дядь Вася.
– О, как, – настал черед удивляться Степану Григорьевичу. – Неужто с фельдшеркой сладилось? Быстро вы… – покачал завхоз головой. – В наше время такого не было… Ну да, времена нынче такие, быстрые… – проворчал Борода чуть осуждающе.
– Бери выше, – хохотнул Митрич. – Чего там, Ляксандрыч, чудит?
– Чудит, – скривился я.
– А нога-то, нога? – затормошил меня Беспалов.
– Фальшивка.
– Ты гляди, а? Ты гляди, говорю, деваха какая, ум что твоя палата.
– Да какая палата? – Степан Григорьевич переводил взгляд с меня на Митрича и обратно, мало что понимая из реплик Беспалого.
– О, Григорич, тут такая знатная история! Помогла-то моя настоечка, быстро на ноги болезную поставила. Считай, за ночь и подняла! – хохотнул Митрич.
– А ну, стоп, – завхоз чуть прихлопнул ладонью по столу. – Сказывай сначала.
– Дык, а я чего? Это вон Егор Ляксандрыч пусть сказывает, как умудрился двух девиц охомутать. Того и гляди, драка за нашего молодца начнется.
– Не начнется, – отмахнулся от такой чести.
Рассказывать ни о чем не хотелось, о мужики сообразили по третьему разу, и как-то незаметно вытянули из меня всю историю.
– Короче, умаялся я по полной программе, – закончил я свой рассказ. – Хуже всего, что эта дурында умудрилась действительно повредить ногу.
– Это как же так? – Митрич от удивления аж рот приоткрыл.
– А вот так, дядь Вася. Вот как знал, что табуретку надо иди выкинуть, или первой починить. Ножки подломились, ну и упала Лизавета вместе со стулом. Ума не приложу, как ее угораздило связки под коленом растянуть. Но что есть, то есть, теперь дня на три застряла, а то и на неделю.
– А фельдшерица чего?
– Вы о чем, дядь Вася? – не понял я.
– Чего Гринева-то говорит? Никак в сам деле сломала? – уточнил свой вопрос Митрич.
– Да не сломала, сказано: растянула, – объяснил товарищу завхоз. – Чего ты непонятливый какой.
– Да понял я, понял. А чего, настоечкой моей помазать, на барсучьем-то жиру, глядишь, к завтрему утру опять все пройдет, – хитро улыбнулся дядь Вася.
– Не в этот раз, Василий Дмитриевич. Оксана Игоревна диагноз подтвердила. Лежит Баринова в стационаре под ее присмотром.
– Кто лежит? – переспросил Борода.
– Лиза лежит, гостья моя, невеста бывшая.
– Ты мне вот чего скажи, Егор Александрович, – задумчиво прищурившись, начал Степан Григорьевич. – Вот невеста… была и вся вышла… как там получилось-то? Чего не поделили?
– Жизнь, получается, не поделили, – помолчав какое-то время, выдал я.
– Серьезное заявление, – хмыкнул Митрич.
– Какое есть, Василий Дмитриевич. А если серьезно, мужик он мужиком всегда должен оставаться, а не комнатной собачкой, которая по науськиванию хозяйки гавкает, на кого укажут, и ластится, к кому прикажут.
– Даже так, – Степан Григорьевич покачал головой. – Тут ты все верно сказал, Егор Александрыч. Мужик – он надёжа и опора. Бабе только дай волю, враз на шею сядет. Глаза ладошками своими шаловливыми прикроет и давай командовать вовсю.
– Я вот чего скажу, Григорич. Перво-наперво в семье уважение должно быть, – заявил Митрич. – Штоб, значит, и муж жену того, уважал, и жена мужа уважала. И прилюдно ни-ни… ни в жисть заругать там, или неуважительное слово сказать.