Омега. Ты родишь мне сына (СИ)

— Я спас её, — отвечаю. — А ты разрушил всё.
Машина скорой врывается во двор, мигалки режут сумерки. Становится светлее, но внутри — темнее.
Роман отступает. На лице — злоба, но и понимание: не сейчас. Не сегодня.
— Это ещё не конец, — бросает и исчезает между домами, как тень.
— Артём… — Юля почти теряет сознание от боли.
Я ловлю её, прижимаю к груди.
— Держись, малышка.
  
Юлю укладывают на заднее сиденье скорой. Места немного, но сейчас важна каждая секунда. Свет яркий, режет глаза. Климов в маске, в перчатках, уже осматривает её.
— Полное раскрытие, — говорит быстро. — Головка идёт. Рожаем здесь, времени нет.
Я рядом. Сижу сбоку, держу её за руку. Она мокрая от пота. Ладони скользкие. Юля вся напряжена — дышит часто, поверхностно. Губы дрожат.
— Вдох… и потуга, — спокойно говорит Климов. — Юля, ты справишься. Всё идёт как надо.
— Я… не могу, — шепчет она. Голос срывается, глаза полные страха.
— Можешь. Я рядом, слышишь? Я с тобой, — говорю тихо, наклоняюсь ближе, кладу ладонь на её живот, чтобы она чувствовала меня.
— Дыши, как мы учили, — подключается Климов. — Глубоко. И вниз. Работай животом.
Юля сжимает мою руку до боли. Тело выгибается, и она кричит. Но это — не истерика. Даёт выход ребёнку.
— Ещё немного, — говорю. — Ты почти у цели. Ты уже всё сделала, осталось чуть-чуть.
— Артем, я больши никогда на это не решусь, - хрипит она.
Климов работает чётко. Контролирует процесс, говорит, когда тужиться, когда отдышаться.
— Потуга! Ещё одна! Тужься! — звучит команда. — Отлично, голова появилась. Всё хорошо.
Я смотрю на Юлю. Лицо в поту, щеки пылают, губы прикушены. Но она держится. До последнего. Ради него. Ради нас.
— Юля, ещё чуть-чуть. Он почти здесь, слышишь? — не отпускаю её ладонь, глажу по волосам. — Ты моя героиня.
— Плечики… — говорит Климов. — Последний толчок. Всё.
Юля тужится. Напрягается вся. И вдруг — раздаётся крик. Громкий. Сильный. Пронзительный.
Он родился. Наш сын.
Климов ловко перехватывает ребёнка, обрезает пуповину, заворачивает его в одеяло и кладёт Юле на грудь.
Она ничего не говорит. Только плачет. Тихо. Улыбаясь сквозь слёзы. Гладит его ладонью по спинке.
Я прикасаюсь к её щеке, прижимаюсь лбом к её виску. Обнимаю за плечи.
— Ты справилась, Юль. Всё позади. Он с нами.
Сейчас весь мир — это только мы трое. Держу его на руках — тёплого, крохотного, такого живого.
Он шевелится, расправляет кулачки, а потом вдруг приоткрывает глаза.
Смотрит на меня. Глубоко. Прямо. Волк замирает. Принюхивается. Наш. Никаких сомнений.
Кровь. Связь. Волчонок. Мой.
Я почти не дышу, просто впитываю этот момент. Он родился. Он здесь. Я стал отцом.
— Привет, малыш, — шепчу, едва касаясь губами его лба. Он издаёт тонкий звук, будто узнал меня.
Сердце сжимается, а потом я осторожно, бережно передаю его Юле.
Она улыбается сквозь слёзы, прижимает его к груди.
— Ты справилась, — говорю тихо, гладя её по щеке. — Ты молодец.
Она кивает. Сил почти нет, но в её глазах — свет. Наш. Теперь у нас всё есть.
— Отдыхай.
— Отдайте. Я скоро приду, — шепчу врачу и выпрямляюсь.
Пора закончить то, что должен. Пока волчонок дышит у её груди — я приведу в порядок весь остальной мир.
Теперь — моя очередь.
Во дворе уже стояли мои. Бесшумные. Готовые. Один взгляд — и они понимали всё.
Стая ждала команды. Но не как люди. Как звери.
— Найти Астахова. Зажать. Дальше — я, — говорю глухо, без лишнего.
Никаких “если”. Никаких компромиссов. Он нарушил законы. Пришёл на мою территорию.
Он пытался снова забрать у неё всё. И чуть не сломал то, что я собирал по кускам. Вой прокатился по территории. Пронзительный. Боевой. Не жалость. Не эмоция. Инстинкт.
Астахов не убежит. Стая идёт по его следу. И я — во главе.
  
Глава 31
 
Охота закончилась там, где и должна была начаться — в сыром приграничном лесу, на границе двух территорий.
Я знал, что Роман придёт именно сюда. Возвращаться домой он не мог. На моей земле ему грозила смерть. А здесь — нейтрал, пустота. Временная. Он ещё надеялся выскользнуть.
Но я пришёл сам.
Он стоял, опершись о дерево. Пальто порвано, рука и лицо в крови. И даже сейчас — тот же взгляд: уверенность, помноженная на ярость. В ней было слишком много злобы, чтобы называться честью.
— Чернов, — произнёс он, не пытаясь шептать. — Не думал, что приедешь лично. Думал, вышлешь своих.
Я остановился в трёх метрах. Ветер в этом лесу пах не хвоей — кровью. Болью.
— Я всегда заканчиваю сам. Особенно когда это касается моей семьи.
Он хрипло усмехнулся.
— Семья… Ты правда думаешь, она твоя? Только потому что ты оказался рядом? Потому что родила твоего ребёнка?
Я молчал. Волк внутри рвался вперёд, рвал связки, требовал — мести. Но я держал его. Пока держал.
— Она принадлежала мне, Артём, — тихо сказал Роман. — Всегда. Ещё до вашего “воскрешения из пепла”. Я знал её с детства. Хотел жениться. Был рядом, когда у неё всё рухнуло. Но она выбрала не меня. Она выбрала Олега. Слабого. Труса.
— Ты убил его. И чуть не убил её.
— Я сделал, что должен, — прошипел он. — Хотел убрать слабость. Волчица должна быть при альфе. Но она смотрела на него, как будто он — солнце. А теперь ты занял его место. Только ты не понял: она не твоя.
Я сделал шаг. Один. Медленный. Встал так, чтобы ветер не мешал взгляду.
— Ты решал за неё всё. Всю жизнь. Убрал мужа. Хотел забрать ребёнка. И чуть не убил её снова.
— Я хотел спасти её от самой себя! — взревел. — Ты не понимаешь, каково это — видеть, как твоя омега гибнет в чужих руках! Ты не знаешь, что это значит!
Я сжал кулаки. Но голос был ровным:
— Я Уже держал на руках умирающую волчицу. Уже слышал, как обрывается то, что должно было стать новой жизнью. Тогда это сделала другая стая — и я стёр её с лица земли. Но если ты думаешь, что я позволю это повторить — хоть на миг, хоть в другом обличье — ты плохо меня знаешь. На этот раз ты не успел. И не успеешь. Никогда.
— Потому что ты живучий сукин сын, — зло усмехнулся он.
— Нет. Потому что я — её выбор. Её защита. Её Альфа.
Он бросился первым. Без предупреждения. Как всегда. Его стиль — ударить первым, надеясь на эффект неожиданности.
Но я ждал.
Он ударил — я поймал его руку, развернул, врезал локтем в шею. Мы рухнули в грязь. Волчьи рефлексы вырывались наружу. Он рвался, пытался освободиться — но был медленнее. Его ярость — рваная, истеричная. Моя — холодная. Он кричал — я рычал. Он рвался — я ломал.
— Хотел войти в историю? — прошипел, прижимая его к земле. — Войдёшь как тот, кто напал на беременную омегу. На чужой территории. И умер, как пёс
Я вгрызся в его шею. Волчья форма, частичная, дала мне силу. Он захрипел. Дёрнулся. Один раз. Потом — затих.
Я встал. Долго смотрел на тело. Ветер сорвал с ветки листву — и прижал её к грязи. Как и его.
Не чувствовал облегчения. Только тишину.
Вернулся в клинику к утру. Солнце только поднималось, розовым прорываясь сквозь стеклянные стены. Медсестра узнала меня сразу. Я прошёл мимо.
В палате было полутемно. Она лежала, прижав к себе малыша.
— Ты вернулся, — прошептала Юля, не открывая глаз.
— Я всегда возвращаюсь, — сказал, опускаясь на край кровати.
Тишина. Та, что не бывает в больницах. Только мягкий свет, шелест вентиляции, приглушённые шаги где-то в коридоре. Просторно. Спокойно.
Палата — «люкс»: мягкие шторы, удобная кровать, кресло у окна, детская колыбель рядом. Но он не в колыбели. Наш сын — у неё на груди, под белым пледом. Крошечный, тёплый, с кулачком, который она бессознательно гладила пальцем.
  
— Всё хорошо? — почти шёпотом.
Я кивнул.
— Теперь — да.
Провёл рукой по её волосам, убрал пряди с лба. Взгляд скользнул на малыша. Он спал, разомлев от её тепла. Щека прижата к груди, ресницы едва заметны.