Трагедия по закону

– Спасибо, это я уже слышала, – запальчиво перебила его леди Барбер. – Вопрос состоит в том, где ты намерен взять те десять тысяч фунтов или около того, которые Сибалд-Смит, несомненно, потребует за свой палец?
Судья судорожно сглотнул. Даже при самом неблагоприятном раскладе такой суммы он себе не представлял. У него с языка чуть было не сорвалось, что о размерах компенсаций ущерба он знает поболее жены, но он вовремя вспомнил, что она зато знает намного больше его о заработках пианистов.
  
– Боюсь, придется решительно снизить уровень наших расходов, – сказал он.
Ее светлость бросила взгляд на свое элегантное отражение в зеркале над каминной полкой и состроила гримасу.
– Мрачная перспектива, – заметила она. Затем, взяв себя в руки, продолжила сухим практичным голосом: – Ну что ж, на письмо Фарадея в любом случае придется отвечать, и лучше, чтобы ответ был составлен профессионалом. Могу я написать Майклу и попросить его об этом от твоего имени? Полагаю, ты захочешь, чтобы он действовал по твоему поручению?
– Наверное, – безо всякого энтузиазма отозвался судья. Он не слишком жаловал своего шурина, но тот, безусловно, был компетентным поверенным.
– Я скажу, чтобы он просто формально подтвердил получение письма, а потом, когда найду время, съезжу в Лондон и все ему подробно объясню, – продолжила леди Барбер. – Чем дольше мы сможем потянуть время, тем лучше. Такие люди, как Сибалд-Смит, стойкостью не отличаются. Через месяц-другой он станет намного благоразумней в своих запросах, я уверена. Кроме того, – она неожиданно расцвела восхитительной улыбкой, – это даст нам время, чтобы начать экономить.
Вскоре после этого судья и ее светлость отправились спать в настроении лучшем, чем в это можно было бы поверить полчаса назад. Хильда с ее деятельным умом хоть и полностью отдавала себе отчет в масштабах бедствия, нависшего над ними, чувствовала почти радостное возбуждение от перспективы поиска разрешения чрезвычайной практической ситуации. Что касается судьи, то он испытывал облегчение, как всегда, когда удавалось – а удавалось сплошь и рядом – передать личную проблему в надежные руки жены. Испытывал он также и добродетельное удовольствие, которое приходит после сделанного наконец признания, поскольку освободился от тайны своей эскапады. Освобождение, однако, не было полным. Поднимаясь по лестнице, он вспомнил, что ничего пока не сказал жене о письмах с угрозами, которые получил в Маркхэмптоне. Однако с неиссякаемым оптимизмом, который всегда отличал его поведение в подобных случаях, он решил, что избавит себя от лишней неприятности, ничего не сказав ей о них. Привычка Барбера скрывать подобные вещи от жены была инстинктивной, как привычка собаки прятать косточку под диванной подушкой. И столь же эффективной.
 
Глава 6
 
Гражданский иск
 
Саутингтонские ассизы шли своим чередом. Церемония открытия, с незначительными местными особенностями, в точности повторяла маркхэмптонскую. Дерек, уже чувствовавший себя опытным участником этого шоу, исполнял свою роль с приличествующими событию фирменными достоинством и бесстрастностью. Присутствие леди Барбер не вносило практически никаких изменений в ход слушаний, как он заметил. Она держалась в тени и среди зрителей представляла собой неприметную фигуру в черном на черной скамье в церкви или в дальнем углу зала суда. На второй день она вообще не появилась в суде. Преступления, заявила она, навевают на нее уныние. Ознакомившись с материалами дел этого дня, она не обнаружила в них ничего, что представляло бы собой интерес с юридической точки зрения. В то же время в перечне дел, назначенных к слушанию в дальнейшем, имелось несколько исков, при разборе которых она присутствовать собиралась. Особенно захватывающим обещало быть дело, в котором впервые затрагивался не разработанный пока вопрос, касавшийся нового парламентского акта. Слушая на второй вечер пребывания в Саутингтоне, как решительно высказывает она свое мнение по этому поводу, Дерек понял происхождение прозвища судьи – Папа Уильям.
Хильда Барбер, следовало признать, была редким существом: женщиной с истинным талантом юриста. Как она рассказала Дереку, ее в свое время приняли в адвокатуру, но она никогда не работала. Последнее утверждение соответствовало действительности в том смысле, что, как многие другие женщины-барристеры, она так и не сумела приобрести практику. Не имея влиятельной поддержки, она не смогла преодолеть предубеждений, из-за которых профессия барристера остается, в сущности, мужской. Однако в течение двух лет она не вылезала из «Темпла», присутствовала на слушаниях всех сколько-нибудь важных в профессиональном отношении дел – а не только дел, просто по той или иной причине получивших дурную славу, – и прилежно занималась в библиотеке своего инна. В этот же период она подвизалась в качестве ученицы в адвокатской конторе Уильяма Барбера, а затем, когда его практика достигла высшего расцвета, стала младшим сотрудником. Вскоре по истечении срока ее ученичества Барбер в течение одного месяца отпраздновал два события: получение должности королевского адвоката и свадьбу. В то время судачили, будто инициатором обоих важных событий была леди. Разумеется, с профессиональной точки зрения у судьи не было никаких оснований сожалеть ни об одном из них.
После замужества Хильду Барбер больше в «Темпле» не видели. Белоснежный парик и не утратившая первозданного блеска мантия были убраны в шкаф как мемориальные атрибуты нереализованных амбиций. С той поры она посвятила себя двум занятиям: пестованию мужниной карьеры и изящной трате его постоянно растущих заработков. Трудно было сказать, в каком из них она преуспевала больше. Она принесла Барберу связи в обществе, которых ему до той поры недоставало и в которых он остро нуждался, чтобы скрепить законной печатью свою профессиональную репутацию. Адвокаты, избегавшие свою ученую коллегу, барристера мисс Хильду Мэттьюсон, соперничали между собой за право быть приглашенными на коктейли и ужины, которые давала элегантная миссис Барбер. Вечерние выпуски газет, в одной колонке давая изложение речи «знаменитого королевского адвоката» на каком-нибудь фешенебельном светском событии дня, в другой обязательно сообщали, что его супруга блистала на премьере или на благотворительном балу в наряде, который описывался гораздо подробней, чем основные мысли ее мужа; таким образом, герои обеих публикаций способствовали росту популярности друг друга.
Но было бы ошибкой полагать, будто, оказавшись в положении, позволявшем ей в полной мере развивать свои светские таланты, леди Барбер хоть в малейшей степени утратила интерес к профессии. Если другие женщины в подобных случаях находят выход своей бьющей через край энергии в благотворительности или политике, то Хильда осталась верна юриспруденции. Никто, кроме разве что секретаря судьи, даже представить себе не мог, как велик был объем работы, которую она выполняла для мужа в качестве его «негра». Барбер был человеком того интеллектуального калибра, который рано или поздно в любом случае привел бы его на судейскую скамью, но его жена, вероятно, имела основание полагать, что ее помощь на несколько лет сократила ему этот путь, сняв с него непомерный груз работы, которая в иных обстоятельствах могла бы погрести его под собой.
Хильда испытала вполне естественное удовольствие, когда королевский адвокат Барбер в положенный срок превратился в судью Барбера. Восхождение, однако, не было лишено издержек. Особенно неприятным, как она обнаружила вслед за многими другими до нее, было то, что судейская зарплата являла собой слабую замену доходам, которые муж имел на первом этапе своей карьеры в качестве лидера [22]. Конечно, было приятно, когда на разных мероприятиях о ее прибытии торжественно оповещали: «Леди Барбер!» – но куда менее приятно представать перед хозяйкой дома в платье, которое служило «леди Барбер» уже полсезона. Перемена положения имела и еще одно последствие, коего она не предвидела заранее и в коем никогда полностью не отдавала себе отчета. Королевские судьи если и не живут постоянно в ослепительно резком свете, направленном на трон, все же являются фигурами публичными, и в некоем ограниченном кругу практически все подробности их частной жизни рано или поздно становятся публичным достоянием. В частности, если никто никогда не знал, насколько королевский адвокат Барбер обязан своими суждениями критическим замечаниям и советам жены, то понадобилось совсем немного времени, чтобы значительное количество посвященных заговорили между собой о том, что сдержанные решения суда, выносимые королевским судьей Барбером, на самом деле заранее написаны ее светлостью. Однажды, когда такое решение стало предметом апелляции, шепотом заданный одним судьей другому вопрос: «Это одно из тех, что написала Хильда?» – к несчастью, достиг ушей кое-кого из сидевших на адвокатской скамье. Благо об этом эпизоде Хильде никто не рассказал – это бы сильно нарушило ее душевный покой. Прозвище, данное мужу, однако, до нее дошло – пришлось великодушно изображать, что оно ее немало удивило. Впрочем, что касается широкой публики, то для нее Хильда по-прежнему оставалась в тени и, если не считать того, что тень была чуточку слишком декоративной, исполняла роль судейской жены идеально.