Дальше будущего нет (СИ)

— Ты бы прошелся немного, — произнес Макс. — Мышцы затекут, особенно если так скорчившись сидеть.
— Я хожу… — еле слышно ответил его странный сосед. — Иногда…
Алединский усмехнулся и покачал головой. Иногда они все ходили. Против физиологии не попрешь. Даже место специальное для всех отвели. Макс покопался в рюкзаке и вытащил початую бутылку воды. Бросил ее парню. Подумал и кинул ему еще половину шоколадки. В новых условиях жизни каждый стал сам за себя, но хотелось все-таки сохранить остатки человечности. Хотя бы ее бледную тень.
  
Парень неверяще на него посмотрел.
— Спасибо, — прошептал он и жадно прильнул к бутылке.
Все пить не стал. Макс по его лицу видел, каких сил ему стоило остановиться, но экономил — спрятал остатки в ярко-желтый рюкзак и снова притих. Ноги только вытянул.
Проблема пришла, откуда не ждали. Точнее, все понимали, что рано или поздно сдохнет и аварийное освещение. Аккумуляторные батареи не вечные, но все охотнее думали о “поздно”, чем о “рано”. Получилось что-то среднее. Свет моргнул и погас. Темноту станции тут же заполнили голоса. Даже отсюда Макс услышал, как кто-то предлагал поискать на станции электрогенератор.
Ага, генератор. А потом скрафтить броньку и пойти за припасами, отстреливая упырей и мутантов. Пока Макс про себя исходил иронией в адрес безымянного советчика с багажом знаний из компьютерных игр про постап, его сосед в темноте тихонько заскулил. Это и отвлекло Алединского от бессмысленного сарказма.
— Эй, — позвал он. — Ты там как? Не бойся. Батареи, видимо, разрядились.
Парень ничего не ответил. Макс слышал его прерывистое дыхание.
— Скоро те мужики вернутся. Может, принесут чего. Или гермодверь приподнимут, посветлее станет.
По шкале от одного до десяти идея приоткрыть заслон была бессмысленной на всю десятку. Никакого света они не получили бы, только трупный запашок, но Макс умел говорить убедительно. Это было частью его работы. А когда надо успокоить, и такие средства хороши.
— Сейчас там орать перестанут, можно пойти поближе к остальным. Иди сюда, если страшно.
В темноте зашевелились. Алединский услышал шаги, через несколько секунд парнишка сел рядом. Плечом к плечу.
— Я — Макс, — назвался он.
— Артем, — тихо ответил его сосед.
Свет на станцию вернули довольно быстро. Конечно, никто не стал искать несуществующий электрогенератор, и никому не пришла бестолковая идея открывать гермозатворы. Разломали стол в техническом помещении. Человеческой злости хватило, чтобы размолотить его в деревяшки. В центре станции разожгли крохотный костер и медленно скармливали огню останки стола. Потихоньку — чтобы только поддерживать огонек. Света было совсем немного — как от зажигалки. Но все-таки это был свет. С ним снова сразу стало спокойнее. Макс вместе с Артемом подошли поближе к станции. Уселись на полу. Парень не отходил от него ни на шаг. Ну и ладно, если ему так спокойнее. От Алединского не убудет. В конце концов, обнадеживать и поддерживать еще недавно было частью его обычных действий. Убеждать, что все будет хорошо, даже если сам в это не верил.
Когда вернулись первопроходцы, надеяться на лучшее стало одновременно и проще, и сложнее. Проще, потому что они пришли не с пустыми руками. Несли пакеты с провизией и канистры с водой. А сложнее — потому что на вопрос “где помощь” все только растерянно переглянулись. Не было ее. Ни пунктов первой помощи, ни полиции, ни армии — ничего. Только мертвый город с разлагающимися трупами и выжившими. Кто уцелел, пережидал в зданиях. Магазины разграблены и разгромлены, но что-то еще можно найти.
Макс слушал, как вернувшиеся рассказывали, что первые дни были самыми страшными. Радиоактивные выбросы никого не пощадили. Люди на станции четвертый день сидят, а там наверху те, кто поймал смертельную дозу радиации, уже все. Они видели таких — вроде бы еще человек, а вроде бы уже нет. Живой труп. Совсем как в “Чернобыле”. Но здесь им попроще. Только в следующий раз нужно побольше людей взять — и запасов набрать, и так, на случай, если отбиваться придется. Свои теперь только здесь, на станции, а все остальные — чужие. Да и за своими тоже надо будет присматривать, чтобы не чудили.
Алединский поймал себя на странной и неуместной ассоциации. В далеком детстве они с пацанами рассказывали страшные истории. Без света, с одним фонариком. Кто первый завизжит, тот и ссыкло. Он чувствовал себя таким же мальчишкой, который в трепещущем свете маленького костерка слушал жуткие истории. Только тот мальчишка знал, что ужасы, о которых рассказывали, пропадут, если выключить старый отцовский фонарик и зажечь свет.
А Макс понимал, что ужасы — это теперь их жизнь. И несмотря на обнадеживающие разговоры, что самое страшное они пережили, все понимали, что худшее еще впереди.
Все жили ожиданием спасения. Никто не приходил, но этому находили объяснение. Мосты разрушены, дороги завалены, много пострадавших. Конечно, сразу на всех ресурсов не хватит. Но они подождут. Прошло-то всего восемь дней. За это время они организовали еще пару вылазок наверх. Убрали трупы из переходов. Сверху тащили все, что могло пригодится. Даже где-то нашли пару бочек для костров. Некоторые ушли и больше не возвращались. Макс слышал, что кто-то решил дожидаться помощи в своих квартирах неподалеку. Алединскому некуда было идти, от его дома в нижней части наверняка остались одни руины. Он сидел на станции. Удивительно, как невозможные и невыносимые в обычной жизни условия вдруг стали привычными.
И как люди здесь стали уже не просто выживать во временном убежище, а обживаться.
Не обошла их стороной и смерть. Был среди них один мужчина, про которого сразу можно было сказать, что не жилец. В больнице бы его подлатали, а без медицинской помощи ему дорога только в один конец заказана. Говорили, что он упал на штырь. Вроде бы и рана не особо глубокая, но жара и грязь сделали свое дело. В этот раз, чтобы избавиться от тела, уже не пошли к мосту — почти километр по тоннелям. Вынесли на улицу подальше от станции. Положили в брошенную машину и оставили. Мертвым все равно.
Однажды пришлось поволноваться — группа долго не возвращалась. Когда поднялись по неработающим эскалаторам и подошли к разбитым дверям входа на станцию, увидели причину — шел дождь. Не черный, смешанный с пеплом. Обычный летний дождь, который нес с собой невидимую смерть. И группе пришлось переждать в разрушенном общепите за площадью. Вроде бы и рукой подать до станции, но никто не хотел напрасно рисковать своей шкурой.
В тот день на станцию принесли старый радиоприемник на батарейках. Где только нашли такой раритет? Они долго пытались поймать хоть какое-то сообщение, но слышали лишь треск помех. Но и это не мешало надеяться, что помощь когда-нибудь придет. Главное — дождаться.
В следующую вылазку пошел и Макс. Когда он начал собираться, к нему подошел Артем. Не отговаривал, только смотрел с тревогой. Парнишка теперь уже окончательно стал его подопечным. Алединскому удалось узнать, что Артему семнадцать лет, и он ходил в какой-то специнтернат недалеко от метро, его должна была старшая сестра забрать. Макс пытался осторожно разузнать, почему он в специальной школе. Артем только пожимал плечами и говорил, что не знает.
Алединский тоже не знал. Темка выглядел и разговаривал как обычный школьник. Разве что был очень тихим и робким. Он даже за едой один не мог сходить. Подойдет к людям и молча стоит, пока или не спросит кто, или Макс не придет. Артем словно пытался быть как можно больше незаметным, но в условиях выживания это только вредило. Умер бы в том тоннеле — никто бы и внимания не обратил. Пока запах не пошел бы.
  
Но это могли быть и последствия психологической травмы. Среди них была женщина, которая больше не разговаривала. Ее муж тщетно пытался достучаться до нее, но она полностью замкнулась в себе. А до удара, по его словам, все было хорошо. Как и у всех остальных.
— Я недолго, — пообещал Макс.