Дальше будущего нет (СИ)
В сознании такими же обрывками снова закрутились воспоминания. Еще телефон на последних процентах заряда завибрировал напоминалкой, что надо зайти на рабочий сервак. Вадим говорил, что он на все выходные без связи останется, просил зайти и запустить следующий тест. А Максу несложно. К тому же, работа — законный повод сделать перерыв с возней с отцовским забором. От неслучившегося память потащила в минувшее — вспомнился последний корпоратив на работе. Первый и последний посреди всей этой хероты. Поначалу казалось, что веселиться не в тему, потом кое-как приучили себя к мысли, что надо жить дальше. Максу он хорошо запомнился. Вроде бы и отдохнули все, но что-то такое ощущалось… Сквозь веселье какое-то отчаяние прорывалось, злое оно было. Как в последний раз. Так и получилось. Да и Вадим не ошибся с тем, что без связи будет. Все без нее останутся. Где он вообще сейчас? Где все? Выжил ли хоть кто-то из его команды? Алединский тупо уставился в полумрак перед собой.
До него доносились голоса со станции. А совсем рядом, как испуганный мышонок, прижавшись к холодной стене, дрожал еще один выживший в первом дне наступившего апокалипсиса.
Город умер и сузился до размеров станции метро.
Следующие дни были наполнены криком и детским плачем. Фантомными попытками организовать хоть какое-то существование. Из технических помещений быстро вынесли все, что представляло малейшую ценность для дальнейшего выживания. Те, кто прибежал сюда с пустыми руками, предлагали собрать всю еду в одном месте. Другие, у кого нашлись запасы, ожидаемо протестовали. Макс чувствовал себя чужеродно в новом, назревающим как гнойник, обществе. Может, он был дохера пессимист, но он отчаянно не видел в нем смысла. Нет, он понимал, для чего люди на станции пытаются сделать подобие маленького организованного сообщества. Вместе было не так страшно. Вместе можно было разглядеть надежду, не обращая внимание на почти полное отсутствие воды и еды, на закрытые двери, что укрыли их и погребли. Пока был кто-то, кто обещал, что все будет хорошо. Только уже не по телевизору.
Им, наверное, все-таки повезло, что на станции почти не оказалось аморальных ублюдков, а голод и страх еще не начали свое разрушительное действие. Они пытались друг другу помочь, успокаивали. Когда было нужно — силой.
К счастью, на станции никто не порывался сделать оплот коммунизма, чтобы все, кто может, помогали тем, кто нуждается. Это могло бы еще раньше разрушить хрупкое равновесие.
Один раз Алединский прошелся по части тоннеля, где сделали импровизированный лазарет.
В другое время он мог бы ужаснуться. Сейчас все увиденное отдавалось глухим осознанием, что да, все так и бывает. Покрытые волдырями лица и руки, запекшиеся раны. Разорванная в клочья окровавленная одежда. Ожоги. Завязанные тряпкой слепые глаза. Обезболивающие, у кого они были, ушли почти сразу. Аптечки на станции тоже распотрошили в первый же день. Шок давил сильнее, чем вес всего мира. Шок держал всех, чтобы не превращаться в зверей.
На третий день начались споры, что делать с телом возле эскалатора. В первые дни его не замечали или не хотели замечать. Потом пошел запах, и пришлось что-то делать. Долго спорили, куда его девать. Вариантов было два — нести в сторону строящейся ветки, где не перекрыты тоннели, или сбрасывать с моста.
А вдруг им придется тут дальше жить?
А вдруг они будут в тоннелях грибы выращивать?
И всякие разные “а вдруг”, собранные из ютуба и книжек про постап.
Макс молча слушал споры, потом снова ушел в свой угол. Все его существование теперь складывалось из подобия гибернации в тоннеле и проходок до станции. Ноги размять, вспомнить, что еще живой — вопреки всему. Через несколько часов после споров мимо него прошли обмотанные пленкой и газетами двое мужчин. Они несли тело. Еще спустя какое-то время они вернулись обратно — уже без кустарных средств защиты и с хреновой новостью, что все мосты через реку разбиты. Ударной волной так бы не разнесло. Потом, видимо, еще раз жахнули уже не ядеркой, пока весь город умирал от ужаса и первых последствий.
Алединский думал, что это даст им немного тяжелого покоя, но вместо затишья пришла буря.
Первый шаг чуть дальше их убежища вызвал новую волну тревожных разговоров. Они нарастали и нарастали, как приближающаяся гроза, пока раскаты ругани не загрохотали прямо на станции. Запертые без воды и еды, люди пытались убедить друг друга, что за дверями станции уже нет ничего страшного. Ведь ударило по нижней части, а наверху не было масштабных разрушений. Прошел огонь и все. Даже дома не снесло. Наверняка там уже организовали и пункты первой помощи. Может, вообще кто-то уже пытался достучаться до них, но они не слышали? Говорили и не верили — никто не приходил.
В тяжелую стену гермозатвора бились только в первый день — в надежде попасть в убежище. Потом все стихло. Как обычно, мнения снова разделились. Одни говорили — стихло, потому что ушли. Другие — потому что сдохли. Алединский снова подумал, что никто ничего не знает о последствиях ядерного удара. Просто ни-хе-ра. Сколько будут идти радиоактивные осадки? Какую дозу облучения можно хватить, если выбраться на поверхность прямо сейчас? Дед далеко за шестьдесят рассказывал, как после Чернобыля на первомай в Калужской области падал пепел. Так это Чернобыль, пожар на энергоблоке, а тут ого-го, оружие массового поражения.
И снова все утонуло в распрях. Вспоминали, как люди в свинцовом обвесе убирали графитовые обломки с крыши атомной станции. Выжили же? Выжили! А там ошметки стержней раскидало. Значит, и у них есть шанс. Главное, осторожно и быстро. И железного ничего не брать — такую мысль подала женщина, пару раз бывавшая в Припяти. Им проводник об этом говорил.
Пока спорили — как это не брать железного? — Макс снова задумался, как все удушающе иронично развернулось. Про ядерную войну знали из книг про постапокалипсис, сериалов и немного из википедии, но ни у кого не было четкого представления о продолжительности действии поражающих факторов. Сюда все прибежали неподготовленные, уже после самого удара, когда каждая минута была на счету. В лучшие времена он сам смотрел “Чернобыль” и помнил, как там показывали последствия невидимого и беспощадного ужаса, заполнившего зону поражения после разрушения энергоблока.
В конце концов победил голод и, наверное, идиотская надежда, что все у них получится. Вера в то, что где-то там наверху обязательно будет помощь. Шестеро мужчин, замотанные в полиэтилен, бахилы и непонятно откуда-то взявшиеся косметические шапочки решительно стояли перед гермозатвором на станцию. Может, кто-то из них ощущал себя тем самым бесстрашным сталкером. Макс видел смертников. Идти наверх на третий-четвертый день — самоубийство.
С тягучим скрежетом подняли тяжелый заслон, и с той стороны дохнуло удушающим смрадом. Алединский увидел, как на лицах первопроходцев поубавилось решимости и отчетливее показался страх, который они топили в героическом настрое. Так уж всех приучали из телевизора — верить, что мы обязательно победим. Это Макс всегда смотрел на такие заверения сквозь завесу мрачного пессимизма, а он его еще ни разу не подводил.
Хотелось верить, что подведет сейчас, но он только сильнее укоренялся в сознании, пока напутствовали уходящих.
— Вы, главное, быстро.
— Где продуктовые, проговорили. Что можно и нельзя брать — тоже.
— Не забудьте про аптеку.
— Возьмите больше воды.
— Когда увидите помощь, скажите, что мы здесь.
— Вернетесь — стучитесь, как договаривались.
Они ушли. Снова опустилась тяжелая дверь и отрезала выживших от мира. Началось томительное ожидание. Все и так давно существовали за пределами человеческих возможностей, но теперь нервозность нарастала как снежный ком. Макс привычно спрятался от толпы в тоннелях. Там в паре метров все так же сидел тот паренек. Он был похож на кота, которого выбросили на автобусной остановке, и он там сидит, сидит и сидит, не понимая, куда подевался его привычный теплый дом. Алединский подумал, что у бедняги затянувшееся шоковое состояние. Или, может, у него было что-то не так с психикой, и поэтому по нему ударило еще сильнее, чем по всем остальным. Сейчас не разберешь, кто головой здоровый, а кто нет. Здоровых сейчас вообще не осталось.