Красавчик. Часть 2 (СИ)

Алёна перевела взгляд на моё лицо.
— Серёжа, что это? — спросила она.
Я расстегнул футляр и продемонстрировал лежавший в нём стеклянный шприц, иглу и резиновый жгут.
— Ты боишься уколов и крови? — спросил я.
Лебедева покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Только… зачем всё это, Серёжа?
Алёна указала рукой на стол — блеснули её покрытые красным лаком ногти.
У Алёны за спиной всё громче шумел на плите чайник.
  
— Возьму у тебя кровь, — сказал я. — Двадцати миллилитров хватит.
Лебедева пристально взглянула мне в глаза. Тряхнула волосами — тут же вновь прижала руку к голове. Обронила: «Сейчас». Поспешила из кухни. Я проследил за тем, как её стройная фигура исчезла за поворотом. Фыркнул чайник — привлёк к себе моё внимание. Я взглянул на газовую плиту, на раковину, на расставленные над раковиной на «сушилке» чашки и тарелки. На фоне ещё витавшего в кухне аромата Алёниных духов почувствовал запах валерианы (такой же сейчас ощущался в спальне у моего прадеда). Я снова услышал шаги. Вернулась Алёна. Она положила передо мной на стол выглядевшую новой картонную папку.
— Вот, — сказала Лебедева, — здесь моя амбулаторная карта. Там все анализы и снимки. Взгляни, если тебе интересно. Папа позавчера звонил в Ленинград. Договорился. Меня там ждут в следующий понедельник.
Я кивнул.
— Прекрасно.
— Смотри, Серёжа. Не стесняйся. Я тебя не обманывала.
Я покачал головой.
— Не разбираюсь во всех этих снимках и анализах, — сказал я.
— Зачем тогда вот это? — спросила Алёна.
Она вновь показала на футляр со шприцем. Потёрла висок — в точности, как это делал я после работы с «поиском».
— Голова болит?
Алёна дёрнула плечом.
— Приступов после того… пока не было, — сказала она. — Я просто очень устала, Серёжа. Первая репетиция после моря… да и вообще. Рада, что ты пришёл, Серёжа. Я думала о тебе. Но сейчас у меня нет ни сил, ни времени на общение с тобой. Прости.
Лебедева качнула головой, изогнула губы в улыбке.
Я поднял руки и показал ей свои ладони.
— Надолго не задержусь. Не переживай.
Я указал на шприц и заявил:
— Возьму у тебя кровь. И сразу уйду. Обещаю.
Алёна вздохнула, уселась на табурет.
— Для чего тебе, Серёжа, этот анализ? — спросила она. — Я не понимаю.
Алёна покорно положила на столешницу левую руку.
— Мне он не нужен, — ответил я. — Он нужен тебе.
Лебедева подняла взгляд на моё лицо.
— Сергей, кому ты рассказал о моей болезни? — спросила она. — Маме и бабушке мы пока не говорили. Решили, что ещё не время. После Ленинграда сообщим. Или позже. В театре о моём диагнозе тоже пока не знают. Там все считают, что у меня депрессия и нервный срыв. Подозревают, что у меня случилась несчастная любовь — это на фоне частых репетиций и съёмок.
Алёна вздохнула и добавила:
— Сергей, я не хочу, чтобы пошли слухи… уже сейчас.
— Слухов не будет, — сказал я.
Лебедева посмотрела на шприц и спросила:
— Кому ты сказал?
Я покачал головой.
— Лучше тебе этого не знать. Обманывать тебя не буду. Но правду не скажу.
— Почему?
Мне показалось, что во взгляде Лебедевой промелькнуло любопытство.
— Алёна, ты жить хочешь? — спросил я. — Не год-два. Гораздо дольше.
Я выложил на скатерть содержимое футляра.
Лебедева будто бы с равнодушием следила за моими действиями.
— Лечиться я не буду, Серёжа, — произнесла она. — Так я решила.
Алёна взглянула мимо моего плеча на окно.
— Пусть лучше год… и всё, — сказала она. — Чем эти мучения продлятся два года. Все эти сочувствующие взгляды… я уже видела их в больнице. И папа… Не хочу. Если в Ленинграде всё это подтвердят…
Она положила руку поверх папки.
— … То всё. Будь, что будет. Только поскорее.
Лебедева глубоко вдохнула, задержала дыхание. Подняла взгляд к потолку — её глаза влажно блеснули.
Алёна дёрнула головой. Посмотрела на меня, улыбнулась.
— Что-то я совсем расклеилась, — сказала она. — Это от усталости.
Лебедева приподняла над столешницей руку.
— Делай, что нужно, Серёжа. Я не возражаю.
Дальше я проделал всё то, чему меня сегодня обучил Юрий Григорьевич. Не забыл и фразы: «Поработай кулаком», «Сожми кулак». Алёна безропотно выполнила мои указания. Даже не вздрогнула, когда игла вошла в её вену. Будто бы с безразличием наблюдала за тем, как стеклянный шприц наполнялся густой кровью. Послушно прижала к ране сухую вату (склянку со спиртом я не прихватил). Я убрал с Алёниной руки жгут, снял со шприца иглу. Откупорил банку. Выдавил в неё тонкую струю крови: полностью опустошил шприц. Кровь смочила мятую ткань, окрасила её в бурый цвет: неравномерно.
Я по-хозяйски взял из ящика кухонного стола вилку из нержавеющей стали. Её металлической рукоятью потыкал в платок, промокнул тканью скопившуюся на дне банки жидкость. К запаху валерианы и духов в воздухе добавился металлический запашок крови. Он едва ощущался, но придал букету запахов неприятный оттенок. Я отметил, что платок окрасился не весь — на нём всё ещё осавались светлые пятна. Юрий Григорьевич предупреждал, что так и случится. Я закупорил банку. Сунул в футляр окровавленный изнутри шприц, иглу и жгут. Закрыл его на молнию. Увидел, как Алёна приподняла брови.
— Серёжа, что ты сделал? — спросила Лебедева.
Она будто бы с опаской показала на банку.
Я сунул футляр и банку в портфель, защёлкнул пряжки.
— Сергей, что это за анализ такой? Ты объяснишь?
Я улыбнулся и повторил:
— Алёна, ты жить хочешь? Не год, не два — гораздо дольше. Без опухоли в голове.
— Как это? — спросила Лебедева.
— Обыкновенно. Как захочешь.
Я развёл руками.
Алёна нахмурилась.
— Сергей, я не понимаю тебя. Объяснись.
— Я предлагаю тебе жизнь и здоровье. То самое чудо, о котором мы говорили, помнишь? Оно случится.
Лебедева моргнула.
— Какое ещё чудо? — спросила она.
— Ты скоро поправишься, — заявил я. — Без лекарств и без операций. Вылечишься полностью. От всех болезней. Исчезнет и опухоль из твоей головы. Безболезненно и внезапно. Точно не скажу, когда именно это случится. Но точно: в ближайшие дни.
— Я… не понимаю, — сказала Алёна. — Как такое может быть? Серёжа, ты шутишь?
Я взял за ручку портфель, встал с табурета. Алёна тоже стала на ноги, словно я поднял её своим взглядом. Она моргнула, посмотрела мне в глаза: точно силилась прочесть мои мысли.
— Сначала ты проспишь на работу, — сказал я. — Ты уснёшь надолго: проспишь сутки, если не дольше. Проснёшься — вспомни эти мои слова. Сразу же взгляни на свой шрам на животе — тот, что остался после удаления аппендикса. Ты его не увидишь…
Я заметил, что Алёна прижала руку к своему животу.
— … Потому что шрам исчезнет так же, как и опухоль, — договорил я. — Чудеса случаются, Алёна. Скоро ты в этом убедишься. Надеюсь, что уже на этой неделе. Только… чудо пусть останется чудом, ладно? Никому не говори, что я предупредил тебя о нём заранее.
Лебедева улыбнулась, кивнула.
— Не скажу, Серёжа, — произнесла она. — Обещаю.
Алёна прикоснулась к моему плечу, но тут же одёрнула руку. Опустила взгляд.
— Спасибо за поддержку, Серёжа, — сказала она. — Только на чудо я и надеюсь. Хотя… этой надежды становится всё меньше. Съезжу в Ленинград, Серёжа. Выслушаю, что скажут врачи. А дальше… посмотрим. Рада, что снова увидела тебя, Серёжа.
Алёна сдвинулась к столу — освободила мне проход.
— Выздоравливай, — пожелал я.
Обогнул Алёну, чиркнул портфелем по газовой плите. Прошёл в прихожую. Будто бы почувствовал на спине между лопатками пристальный Алёнин взгляд. Обулся. Шагнул к входной двери.
— Сергей!
Я услышал шаги — обернулся. Алёна буквально врезалась в меня; она прижалась щекой к моей груди, обхватила руками мою талию. Я склонил голову, вдохнул аромат её волос.
  
Услышал, как Лебедева шмыгнула носом и сказала: