Прекрасная маленькая принцесса (ЛП)

— Скажи мне, Сильвия, что тебе нравится? — Бодро спрашивает Петр, резко меняя тему.
— Ну, мне нравится каждая минута сегодняшнего дня, — признаюсь я, вспоминая наше насыщенное утро и все те невероятные достопримечательности, которые мы увидели.
— Я не об этом тебя спрашивал, — нажимает он. — Чем ты любишь заниматься в свободное время?
— О… Ну, в основном, искусством. То есть я люблю читать, но рисование — это то, в чем я могу просто потерять себя. — В этом семестре я сделала много рисунков углем, многие из которых помогли мне справиться с эмоциональными проблемами, с которыми я столкнулась. Но я намеренно держу это при себе, так как он был главной причиной моих потрясений.
Петр озорно улыбается, его глаза загораются от идеи, которая только что пришла ему в голову.
— Тогда пойдем. Я знаю, каким будет наше следующее занятие. — Он хватает меня за руку и с энтузиазмом тянет за собой по тропинке, в ту сторону, откуда мы пришли.
От его руки по моей руке бегут мурашки. Они струятся по позвоночнику, вызывая головокружительную дрожь. Я иду за Петром, почти бегу трусцой, чтобы не отстать от его бодрого шага, и хихикаю. Никогда раньше я не видела его таким целеустремленным в том, куда он идет.
— Куда ты меня ведешь? — Спрашиваю я, бросаясь за ним.
Его охранники, похоже, без труда поспевают за ним, благодаря своему внушительному росту и длинным шагам. Мы не возвращаемся к машине, как я ожидала. Вместо этого мы проходим улицу, по которой пришли в Центральный парк, и продолжаем двигаться на север.
Через квартал передо мной вырисовывается впечатляющая известняковая форма Метрополитен-музея. Колонны, возвышающиеся над парадными ступенями, придают зданию величественную атмосферу, и я останавливаюсь, разглядывая прекрасную архитектуру.
Я останавливаюсь так резко, что моя рука выскальзывает из руки Петра, и он поворачивается, чтобы посмотреть, почему я не иду за ним.
— Потрясающе, не правда ли? — Спрашивает он, его тон забавен.
— Я всегда хотела сюда приехать, — вдыхаю я с широко раскрытыми глазами.
Петр усмехается и снова берет меня за руку.
— Хорошо, потому что именно здесь мы проведем остаток дня.
— Правда? — Я спрашиваю, как ребенок, которого только что запустили в магазин сладостей.
— Если ты этого хочешь. — Говорит он, ведя меня к двери.
Я улыбаюсь, беспричинно польщенная тем, что он так хочет устроить этот день для меня.
Мы останавливаемся у билетного киоска прямо перед дверями, и это первая очередь, в которой нам пришлось стоять за весь день. Но Петра это, кажется, не беспокоит. Вместо этого он обращает свое внимание на меня, поворачиваясь в очереди, чтобы спросить, что я больше всего хочу увидеть.
— Коллекции рисунков мелом и углем, — с жадностью отвечаю я. — В Метрополитен-музее собраны лучшие работы углем в мире.
Петр удивленно вскидывает бровь. Несомненно, он ожидал, что я скажу что-нибудь вроде "Танцевального класса" Дега или "Моста через пруд с кувшинками" Моне, и, конечно, они есть в моем списке. Но "Голова Богородицы" да Винчи находится на самом верху, как и "Автопортрет" Умберто Боччони.
Когда мы добираемся до первой очереди, Петр покупает четыре билета и карту, после чего мы вливаемся в группу посетителей музея, которые проносятся по залам.
— Что ты хочешь посмотреть в первую очередь?
— Голову Богородицы да Винчи? — Предлагаю я.
Петр несколько секунд рассматривает карту, затем снова берет мою руку в свою сильную, мозолистую. На этот раз его пальцы переплетаются с моими, и этот жест кажется гораздо более интимным, как будто это может сделать настоящая пара. Это не должно заставлять мой желудок трепетать, но мне трудно перевести дыхание, когда высокий, меркантильный русский прикасается ко мне. Это врожденная физическая реакция, которую я не могу объяснить. Но каким-то образом аура опасности, которая окружает его, в сочетании с этой более мягкой стороной заставляет мое сердце биться.
Мы направляемся в собрание классического искусства, и Петру приходится останавливаться у каждого дверного проема, чтобы разобраться в планировке здания. Когда мы входим в дальнюю комнату, я почти ощущаю священность картин и рисунков, навевающих на людей тихую неподвижность.
  
И тут я вижу ее.
Взяв себя в руки, я тяну Петра через всю комнату, свободной рукой прикрывая рот, чтобы рассмотреть тонкие линии, совершенные эмоции в выражении лица Девы Марии.
— Это она? — Спрашивает Петр, в голосе которого звучит легкий скептицизм и больше, чем легкое разочарование.
— Ты шутишь? — Я дышу с благоговением. — Это один из шедевров да Винчи. Посмотри на все эти идеально выверенные левосторонние штрихи. Посмотри на его блестящее использование теней и штриховки. Он использовал красный мел, чтобы проработать детали своих фигур и места, где должна быть тень, прежде чем нанести ее углем. А здесь, видишь, как он смешивает цвета, чтобы сделать переходы плавными и бесшовными?
Я подтягиваю Петра поближе, указывая на каждую из упомянутых деталей, пока восхищаюсь чудесным искусством. Через несколько долгих минут я смотрю на Петра и вижу, что он изучает меня. На моих щеках появляется тепло.
— Что?
Он качает головой.
— Я никогда не понимал, как много мыслей и намерений вложено в рисунок. Наверное, я просто впечатлен тем, как много ты знаешь об искусстве.
— О. — Застенчивая улыбка растягивается по моему лицу. — Спасибо.
Петр едва заметно кивает, его взгляд по-прежнему острый и напряженный.
— Что ты хочешь посмотреть дальше?
— «Пруд с рыбаком вдоль реки Айн» Адольфа Аппиана?
— Ты спрашиваешь меня? — Петр ухмыляется, заставляя меня внезапно застесняться.
Тогда я набираюсь смелости и расправляю плечи.
— Нет, это определенно то место, куда мы должны отправиться.
Улыбка Петра расплывается, и он отрывисто кивает, после чего снова сверяется с картой. На этот раз он ведет меня в комнату несколькими этажами выше, останавливаясь прямо перед рисунком, о котором я думала.
Эмоции сжимают мне горло, когда я рассматриваю масштабный угольный рисунок. Столько чувств в таком спокойном пейзаже. Все, что я могу сделать, — это наслаждаться его красотой.
— Ну, профессор, чему вы можете научить меня по этой картине? — Слегка поддразнивает он.
Но это все, что мне нужно, чтобы увлечься невероятной техникой художника. Я рассказываю о способности Аппиана запечатлевать пейзажи и о том, как он оживил свой родной город Лион в черно-белых тонах.
— Он протирал материал тканью, бумагой, иногда даже хлебными крошками, а затем царапал поверхность бумаги, чтобы создать такую тональную гамму, какой не удавалось достичь ни одному художнику. — Говорю я, нависая рукой над реалистичным отражением в воде.
Мои глаза ищут бумагу, впитывая всю страсть и любовь, которую художник вложил в свою работу. Я почти слышу, как вода течет по Айн, чувствую тишину леса и терпение рыбака.
— Я просто обожаю, как уголь оживляет тени и свет. Это так просто и в то же время так богато смыслом. Штриховка здесь, отсутствие штриховки там, и вы превращаете бумагу в выражение спокойствия, раздражения, страха и любви. Каждый штрих несет в себе смысл, каждая блеклая линия. — Я поворачиваюсь и снова встречаюсь взглядом с серыми глазами Петра.
Его лицо невозможно прочесть.
— Прости. Иногда я слишком увлечена искусством. Я тебе не надоела? — Я прикусываю губу.
— На самом деле мне нравится слушать, как ты так страстно говоришь.
Заявление простое и фактическое, но скрытая интенсивность его взгляда пронизывает меня насквозь, поджигая кожу. Необъяснимое волнение поднимается в глубине живота, и я сглатываю, чтобы смочить внезапно пересохший рот. Петр делает медленный шаг ко мне, его глаза не отрываются от моих, и я вспоминаю, какой он высокий, когда откидываю голову назад, чтобы заглянуть ему в лицо.
— Ты умеешь так рисовать? — Пробормотал он, наклоняя голову к рисунку.