Прекрасная маленькая принцесса (ЛП)

Я позволяю ему вести меня, и бабочки порхают в моей груди. Мой желудок зажат в такие узлы, что вряд ли я смогу сейчас много съесть. Голова кружится от полного разворота Петра. И мне неловко осознавать, как он великолепен в стально-сером костюме, подчеркивающем серые глаза.
Нью-Йорк — это все, о чем я мечтала: шумные толпы и яркая жизнь за каждым углом. Телохранители Петра, Вэл и Ефрем, сопровождают нас по городу, держась на достаточном расстоянии, чтобы я не чувствовала себя виноватой в разговоре с ними, и в то же время внимательно наблюдая за окружающими нас людьми.
Мы начинаем с основных туристических достопримечательностей — Бруклинского моста, Статуи Свободы, Эмпайр-стейт-билдинг и Таймс-сквер. Мы пропускаем все очереди и, кажется, получаем VIP-обслуживание, как только Петр переступает порог. И я задаюсь вопросом, насколько влиятельны он и его семья здесь, в городе.
Мы заходим пообедать в крошечную, непритязательную бутербродную в Верхнем Ист-Сайде, в нескольких кварталах от Центрального парка, под названием "Королева пастрами". Петр посылает Ефрема — блондина, узнаю я после нескольких часов наблюдения, чтобы тот забрал нашу еду, пока мы с Вэлом ждем на улице.
Меня удивляет, что человек с таким, казалось бы, нарочито изысканным вкусом выбирает для обеда место, где продается еда, которую могут позволить себе обычные люди и с большим энтузиазмом. Но Петр снова чувствует себя вполне комфортно и в своей стихии.
— Это одно из лучших мест в мире, где подают сэндвичи. Я прихожу сюда хотя бы раз в месяц, чтобы съесть пастрами на ржаном хлебе. — Объясняет он, наклоняясь ко мне так близко, чтобы я могла слышать его поверх людей, радостно болтающих вокруг нас.
— Правда? — Спрашиваю я, удивленно глядя на него. У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, насколько близко находится его лицо.
Медленная улыбка искривляет его губы.
— Правда, — подтверждает он. — Это тебя удивляет?
— Я просто подумала… неважно. — Я смело улыбаюсь. — Это действительно здорово. Поддержка местного бизнеса. Мне это нравится.
Он хихикает.
— Это вряд ли покажется тебе гуманитарным актом, когда ты попробуешь еду.
Я не могу сдержать ответной улыбки.
— Вкусно, да?
Он кивает. Через несколько минут Ефрем выходит из бутербродной, неся с собой внушительных размеров бумажный пакет. За пятнадцать минут мы доходим до Центрального парка и выходим на Литературную аллею, где находим свободную скамейку под навесом внушительных деревьев и садимся есть.
Как только ароматное мясо попадает мне на язык, я стону в знак благодарности.
— Я был прав да? — Спрашивает Петр, его острые глаза внимательно наблюдают за мной, пока я наслаждаюсь первым кусочком. Он еще не приступил к своему сэндвичу.
— Возможно, это лучший бутерброд, который я когда-либо ела, — признаюсь я, набив рот едой. Я с благодарностью откидываюсь на спинку скамейки и откусываю второй кусок. Меня не волнует, что я потеряла чувство приличия. Я буду сидеть здесь и наслаждаться каждой крошкой своей вкусной еды.
Только удовлетворившись моим ответом, Петр тоже приступает к делу. Даже Ефрем и Вэл по настоянию босса взяли по сэндвичу, но едят по очереди, так что один из них всегда присутствует и бдит рядом с Петром.
— Вы всегда жили в Бруклине? — Спрашиваю я, прежде чем откусить следующий кусочек.
Петр качает головой, сглатывая.
— Когда я был моложе, мы жили на Манхэттене. Но когда отец умер, маме стало сложно поддерживать все границы нашей территории. Мы переехали в Бруклин, когда мне было двенадцать. Это более центральное место для нашего бизнеса, и там она чувствовала себя в большей безопасности без моего отца.
Он говорит об этом как данность, но что-то щемит в моем сердце от невысказанных трудностей, которые они, должно быть, пережили.
— Но Матроне удалось все изменить, верно? Ваша Братва известна даже в Чикаго как одна из сильнейших в США.
Петр пожимает плечами.
— Думаю, она удерживает наш клан вместе только силой воли. — Он криво улыбается и откусывает еще кусочек, давая понять, что это все, что он хочет сказать по данному вопросу.
  
— Ты скучаешь по отцу? — Спрашиваю я.
Его сильные брови опускаются в хмурое выражение, и Петр продолжает откусывать и жевать, как будто ему нужно глубоко обдумать вопрос.
— Да, — говорит он наконец. Коротко и лаконично.
Наверное, я задаю не те вопросы, потому что открытая легкость и обаяние, которые он демонстрировал все утро, кажется, улетучиваются. И все же я чувствую, что в основе многих качеств Петра лежит его отец. Интересно, говорит ли он когда-нибудь с кем-нибудь о нем?
Осторожно я пытаюсь перевести тему в более легкое русло.
— Каким был твой отец?
Глаза Петра смягчаются, но он доедает свой сэндвич, прежде чем ответить на мой вопрос.
— Умным. Очаровательным. Смешным. Он мог заставить мою мать смеяться, чего она, по-моему, не делала со дня его смерти. В нем было такое… присутствие. Он не был самым крупным мужчиной — высокий и подтянутый, если быть точным, но то, как он себя вел, вызывало уважение, понимаешь?
Не задумываясь, я протягиваю руку Петра и слегка сжимаю ее. Его глаза опускаются на мою руку, и грустная улыбка появляется на его лице. Его пальцы смыкаются вокруг моих, теплые, грубые и сильные. Это заставляет мое сердце трепетать. Затем он еще раз сжимает их, прежде чем отстраниться.
— Может, пройдемся и поговорим? — Предлагает он, жестом указывая на ухоженную парковую дорожку.
— Конечно. — Я откусываю последний кусочек от своего сэндвича и сминаю обертку, прежде чем выбросить ее в мусорное ведро. Вытерев лицо салфеткой, я присоединяюсь к Петру. Его охрана уступает нам дорогу, когда мой жених предлагает мне свой локоть, и я осторожно кладу свою руку на его руку.
— Наверное, трудно идти по стопам отца без его руководства. Он кажется невероятным человеком, — мягко говорю я, осмеливаясь продолжить разговор, хотя понимаю, что это опасная почва.
Петр изучает меня краем глаза, словно пытаясь понять мой мотив. Как будто я собираю информацию, а не искренне пытаюсь узнать его получше. Какое странное, сложное минное поле, по которому нам поручено лавировать. Добиться мира, выйдя замуж за врага своей семьи.
Только я ему не враг.
Мне не нравится, как его мать поступила с невестой Касса, и я ненавижу, что она нанесла шрам на лицо моего брата. Но все это не относится к Петру и это не наша история, и я не собираюсь усложнять наши отношения, возводя на него ответственность, и о том, что я могла бы на него обидеться, о том, как он обращался со мной в колледже последние несколько месяцев, я отчаянно пытаюсь не думать сегодня.
— Это тяжелая мантия, — признается он. — Но это и честь — быть сыном Александра Велеса. Он был великим человеком.
— Он был хорошим отцом? — Вопрос вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать, откуда он взялся и мудр ли он. Но мне вдруг захотелось узнать.
Мой собственный отец далеко не хороший. Он не заботится обо мне. Он никогда не находил времени, чтобы узнать меня получше. Он не преминул сообщить моим братьям и мне, что я была навязана матери в качестве наказания. У него уже было трое сыновей, и ему не нужен был еще один ребенок. Но она не могла попытаться бросить его с ребенком в животе и без денег, чтобы прожить.
Единственный другой пахан, которого я знаю, — брат Бьянки Илья. Он пугает меня, но Бьянка говорит, что он добр к ней, хороший человек, что бы это ни значило в нашем мире. Потом я вспоминаю Нико и тут же жалею о своей циничной мысли. Мой брат — хороший человек. Что бы он ни делал.
Поняв, что заблудилась в собственных мыслях, я бросаю взгляд на Петра и вижу, что он наблюдает за мной. В его глазах затаилось тревожное понимание.
— Он был замечательным отцом, — тихо говорит он. — Любящим. Терпеливым. Лучше, чем я заслуживал.
Это разбивает мое сердце. По многим причинам меня убивает осознание того, что Александр Велес был любящим отцом. Что Петру пришлось пережить такую потерю в юном возрасте. Что Матроне пришлось бороться, чтобы защитить наследие своего мужа. Что такого человека можно так легко забрать из мира, в то время как такой человек, как мой отец, продолжает жить. Это так несправедливо.