Суровая расплата. Книга 1: Тень среди лета. Предательство среди зимы
Они прошли в срединные сады. Впереди выстроились приземистые павильоны, перемежающиеся широкими дорожками, почти улицами. Справа вырос высокий храм. Изгибы его крыш напомнили Маати летящую чайку. У одного из павильонов стояло множество повозок. Вокруг, оживленно переговариваясь, сновали рабочие. Маати заметил на чьей-то спине тюк хлопка. Его охватило волнение: наверное, сейчас он впервые в жизни увидит, как Хешай-кво будет повелевать андатом!
– Ну и ладно. Забудем об этом, – сказал его учитель, словно ждал какого-то ответа. – Хотя знаешь что? Позже поразмысли о нашем разговоре.
Маати выбрал позу ученика, принимающего задание.
Стоило им приблизиться к зданию, как работники и купцы расступились. Были здесь и утхайемцы в дорогих нарядах и украшениях. Маати заметил в толпе пожилую женщину в одеянии цвета утренней зари – личную советницу хая Сарайкета.
– А хай здесь? – спросил он, неожиданно оробев.
– Иногда бывает. Дает купцам понять, что им уделяют внимание. Глупый трюк, но срабатывает.
Маати нервно сглотнул – отчасти в предвкушении хайского визита, отчасти от равнодушного тона учителя. Они прошли арку и вступили под тенистые своды павильона. Просторный, как склад, он был доверху заполнен тюками хлопка-сырца. Свободными остались лишь узкое пространство под самым сводом и зазор шириной в ладонь под решеткой, на которой лежал хлопок. Перед тюками толпился народ – представители торговых Домов, чьи рабочие ждали снаружи, а на помосте стоял хай Сарайкета, человек средних лет с тронутыми сединой волосами, озирая собрание из-под прикрытых век. При нем находились советники, подчиняясь малейшему, почти неуловимому жесту. Маати ощутил в толпе давящую тишину. Затем по залу пополз шепот, сливаясь в неразборчивый гул. Хай поднял бровь и принял позу недоумения, исполненную почти нечеловеческого изящества.
Рядом с ним стоял какой-то толстяк, разинув лягушачий рот не то в ужасе, не то в изумлении. На нем было одеяние поэта. Маати почувствовал на плече руку учителя – твердую и холодную.
– Маати, – произнес учитель тепло и так тихо, что никто больше не мог услышать, – ты должен кое-что узнать. Я не Хешай-кво.
Маати вскинул голову. Черные глаза смотрели прямо на него, в их глубине пряталось что-то вроде лукавства.
– Т-тогда кто же вы?
– Раб, мой мальчик. Тот, кем ты мечтаешь владеть.
С этими словами мнимый учитель повернулся к хаю и взбешенному, брызжущему слюной поэту, изобразил приветствие позой, уместной скорее в чайной, чем перед лицом двух влиятельнейших особ. Маати с трясущимися руками согнулся в гораздо более формальном поклоне.
– Что это такое? – вознегодовал жаборотый поэт, по-видимому настоящий Хешай-кво.
– Это? – переспросил спутник Маати, оборачиваясь и разглядывая юношу, словно статую на витрине. – Как будто мальчик. Или юноша. Лет пятнадцати, а может, шестнадцати. Даже не знаю, как их называют в таком возрасте. Как бы то ни было, оно обреталось в верхних залах. Видимо, забытое и заброшенное. Другого применения ему не нашлось. Можно оно будет жить у нас?
– Хешай! – властно произнес правитель.
Он говорил как будто без усилий, но голос звучал гулко, как у актера, а нота неудовольствия заставляла поежиться.
– О-о… – протянул тот, что стоял возле Маати. – Я что-то натворил? Что ж, хозяин, вина целиком ваша.
– Молчать! – рявкнул поэт.
Маати почувствовал, как спутник застыл, и покосился на его лицо. Совершенные черты были сведены судорогой. Медленно, словно сопротивляясь малейшему движению, изящные руки сложились в покаянном жесте, спина согнулась знаком полной покорности.
– Я явился, дабы исполнить твою волю, хай Сарайкета, – произнес человек – нет, андат Бессемянный – тоном, исполненным меда и пепла. – Повелевай же, я повинуюсь.
Хай показал, что все услышал, но в его жесте проступила еле сдерживаемая злость. Толстяк-поэт посмотрел на Маати и ткнул рядом с собой. Юноша взбежал на помост. Андат медленно, словно через силу, последовал за ним.
– Надо было дождаться меня! – сердито прошептал Хешай-кво. – Сейчас самая страда. Можно подумать, дай-кво мало учил тебя терпению.
Маати склонился в позе глубочайшей вины:
– Хешай-кво, меня ввели в заблуждение. Я подумал, что он… То есть… Мне стыдно за эту ошибку.
– Еще бы! – бросил поэт. – Заявиться как снег на голову…
– Почтенный Хешай, – прервал его хай ядовитым тоном, – понимаю, новый любимец – новая забота. Однако как ни печально вас прерывать… – Он обвел жестом тюки хлопка.
Его руки были само совершенство, а двигались они словно в танце – красноречиво, плавно и выверенно. Маати никогда прежде не видел такой грации.
Хешай-кво кратко изобразил сожаление и повернулся к красавцу – андату Бессемянному. Миг-другой они смотрели друг на друга в безмолвном диалоге. Андат полунасмешливо-полупечально скривил губы. Спина Хешая-кво взмокла и задрожала, словно от большого усилия. Наконец Бессемянный отвернулся и театрально воздел руки перед мешками хлопка.
Спустя мгновение Маати услышал слабый стук, словно с неба упала одна дождевая капля. Потом звук повторился снова и снова, и скоро в павильоне хлынул невидимый ливень. Маати присел, где стоял – за спиной поэта и хая, – и заглянул под решетку с тюками. По наборному полу рассыпáлись, подскакивая, крошечные черные зернышки. Хлопковое семя.
– Готово, – объявил Хешай-кво, и Маати поспешно встал.
Хай хлопнул в ладоши и изящно выпрямился. Его одежды струились, будто живые. На миг Маати замер, благоговейно разглядывая правителя.
Пара слуг открыла тяжелые двери и затянула низкими голосами клич, призывая торговцев и их рабочих разбирать товар. Утхайемцы заняли посты у дверей, чтобы требовать налоги и пошлины за каждый проносимый мимо тюк. Хай стоял на помосте, суровый и прекрасный, еще больше похожий на призрака или бога, нежели Бессемянный.
– Не мог меня дождаться! – повторил Хешай-кво сквозь выкрики носильщиков и торговцев. – Паршивое начало учебы. Хуже некуда!
Маати снова виновато припал к земле, но поэт – его новый наставник – уже отвернулся. Маати медленно встал, весь красный от стыда и злости. Андат уселся на краю помоста, сложив вместе бледные, как кость, ладони. Встретив взгляд мальчика, он пожал плечами и принял позу глубочайшего раскаяния. Маати так и не понял, насколько она искренна. Однако не успел он выбрать ответ, как Бессемянный улыбнулся, опустил руки и отвел взгляд.
Амат Кяан сидела у окна на втором этаже собственного дома, глядя на город в свете заката. Солнце тронуло багрецом стены Веселого квартала. Иные дома утех уже вешали вывески и фонари, блеск и сияние которых соперничали с огоньками светлячков. Продавщица фруктов ударила в колокольчик и пропела зазывную песенку. Амат Кяан втирала жгучий бальзам в колено и лодыжку – эта ежевечерняя процедура помогала унять боль. День выдался долгий, а память о размолвке с Вилсином сделала его еще дольше. Вдобавок до утра было далеко. Предстояло еще одно малоприятное дело.
Все ее годы, числом пятьдесят восемь, прошли в Сарайкете. С далекого детства ей запомнилось, как отец, напевая под нос, прял готовый хлопок в тонкую тугую нить. Давно уже они с матерью ушли из жизни. Сестра Сихет сгинула в одном из домов Веселого квартала, когда Амат было шестнадцать. Она внушала себе, что время от времени видела Сихет мельком – постаревшую, умудренную, живущую тихой жизнью. Скорее, это был самообман. Ей хотелось, чтобы с сестрой все было хорошо, но в глубине души она понимала: это только мечты. Столько лет прошло… Они должны были так или иначе встретиться.
Иногда, лежа ночью в постели, Амат думала, что всей жизнью старается искупить случившееся с сестрой. Наверное, так все и произошло: ее решение работать на торговый Дом, продвижение по невидимой лестнице власти и богатства должно было уравнять падение сестры. Однако времени с тех пор утекло много, все, у кого надо было просить прощения, умерли или пропали. Положение давало ей полную волю.