Суровая расплата. Книга 1: Тень среди лета. Предательство среди зимы

– Хешай-кво, я прибыл сюда по велению дая-кво учиться вашему мастерству, если вам будет угодно взять меня в ученики.
– Брось! Мы не танцоры, чтобы шаркать и кланяться. Сядь туда. На кровать. Хочу тебя порасспрашивать.
Маати сел, куда было велено, и поджал ноги, как на уроках дая-кво. Поэта его поза, похоже, позабавила.
– Итак, Маати, когда, говоришь, ты прибыл? Шесть дней назад?
  
– Семь, Хешай-кво.
– Семь. Однако тебя никто не встретил и не проводил в дом поэта. Уж за семь дней хозяин мог бы и показаться, как думаешь?
К Маати эта мысль приходила, и не раз, но, прежде чем ответить, он принял позу благодарности за урок.
– Я тоже поначалу так подумал. Однако по прошествии времени понял, что это очередная проверка.
На совершенном лице мелькнула легчайшая улыбка, и Маати ощутил прилив радости оттого, что угадал правильно. Новый учитель дал знак продолжать, и Маати чуть приосанился.
– Я подумал: а вдруг испытывают мое терпение? Чтобы убедиться, что я не стану торопить других, не имея на то права. Хотя потом я решил, что вы хотите узнать, как я расходую свободное время. Терпение и бездействие сами по себе ничему не учат, а у здешнего хая величайшая в летних городах библиотека.
– И ты все эти дни сидел в библиотеке?
Маати ответил утвердительной позой, не совсем понимая, что означает тон учителя.
– Вот это, Маати-кя, – произнес тот с неожиданной фамильярностью, показывая за окно – на сады, русла улиц и черепичные крыши до самого моря, – дворцы хая Сарайкета. Там обитают сотни придворных и чиновников. Ни одного вечера не проходит без представлений, пения или танцев. И ты говоришь, что все время возился со свитками?
– Я провел один вечер с людьми утхайема. Они были с запада… из Патая, откуда я родом.
– И ты надеялся узнать что-нибудь про родных.
Прозвучало это не как обвинение, хотя могло бы. Маати смущенно закусил губы и повторил утвердительную позу. Улыбка, которую она вызвала, казалась участливой.
– И что же ты узнал за столь плодотворно прожитые дни из книг Сарайкета?
– Я изучил историю города и его андата.
Изящные пальцы произвели жест, который и одобрял, и призывал следовать дальше. Черные глаза излучали интерес, подсказывая Маати, что справляется он неплохо.
– К примеру, я узнал, что дай-кво – предыдущий – прислал вас сюда, когда Иана-кво не сумел удержать Облетающие Лепестки после смерти старого поэта Миата-кво.
– Скажи-ка, почему он на это пошел?
– Потому что Облетающие Лепестки ускоряла созревание хлопка в течение прошлых пятидесяти лет, – ответил Маати, довольный своей памятью. – Она заставляла коробочки… раскрываться, если не ошибаюсь. При этом собирать волокна становилось легче. С ее потерей городу пришлось искать другой способ ускорить сбор и улучшить обработку хлопка, чтобы получить преимущество перед Гальтом и Западными землями, иначе торговцы отправились бы туда и всему городу пришлось бы перемениться. Однако вы приручили Исторгающего Зерно Грядущего Поколения, иначе Неплодного, как его называют на севере, или Бессемянного – в городах юга. Торговым Домам достаточно заключить соглашение с хаем, и вычесывать из хлопковой ваты семена не придется. Раз на это уходит почти столько же времени, как и на сбор урожая, хлопок попадает к ткачам раньше, чем где-либо еще. Поэтому другие страны и города начали присылать нам свой хлопок, а следом перебрались ткачи, красильщики и портные – все ремесленники.
– Да. И поэтому Сарайкет удерживает позиции, платя лишь каплями крови от уколотых ткаческих пальцев, – сказал учитель, принимая позу подтверждения со слабиной в запястьях, что смутило Маати. – Хотя кровь – не деньги, верно?
Пауза затянулась, пока Маати, чувствуя неловкость, не поспешил ее нарушить:
– А еще вы избавили летние города от крыс и змей.
Поэт ответил чем-то вроде улыбки. Когда он заговорил, в его тоне прозвучало удивление и недовольство собой:
– Да. Зато приманил туда гальтов и западников.
Маати жестами согласился – без прежнего официоза. Учитель как будто не возражал. Казалось, ему даже приятно.
– Я многое узнал о швейном производстве, – произнес Маати. – Не догадывался, сколько всего нужно знать о хлопке и о том, как его обрабатывают, о торговых путях… Я прочел целую книгу о мореходстве.
– А сам даже не был у моря?
– Не был.
Учитель принял ответ без порицания и одобрения, но с оттенком того и другого.
– И все из-за какой-то проверки, – произнес он. – Впрочем, немудрено: ведь ты поступил в школу совсем маленьким, а значит, у тебя на них нюх. Как ты справлялся с угадайками у дая-кво?
– Вы… простите, Хешай-кво. Вам очень нужно это узнать?
– Пожалуй, такие вещи способны сказать о многом. Особенно когда их утаивают. Верно?
Маати принял позу извинения. Потом он заговорил, опустив глаза, хотя лжи в его словах не было:
– Когда я попал в школу, один мальчик – еще в начальных классах – сказал мне кое-что. Нас послали рыхлить землю, а у меня оказались слишком нежные руки, и я не мог закончить работу. И вот наш воспитатель, из «черных одежд», – его звали Ота-кво – очень на меня рассердился. Но потом, когда я рассказал, почему не могу сделать то, о чем он просит, он попытался меня утешить и сказал, что, если бы я трудился сильнее, это не помогло бы. Вскоре он бросил школу.
– И?.. Хочешь сказать, кто-то тебе все объяснил? Звучит не очень-то честно.
– А он ничего секретного мне не говорил. Сказал только кое-что о школе, дал повод задуматься. А потом…
– И как только ты понял, где искать, ответы нашлись сами. Ясно.
– Не совсем так.
– А ты не спрашивал себя, достиг бы ты всего этого сам? В смысле, если бы твой Ота-кво не объяснил правил игры?
Маати вспыхнул. Тайна, которую он хранил долгие годы учебы у дая-кво, открылась в простом разговоре. Хешай-кво, впрочем, принял позу понимания, но сам отвел глаза и странно скривился, не то от досады, не то от муки.
– Хешай-кво…
– Я только что вспомнил об одном деле. Идем со мной.
Маати встал и пошел за учителем. Перед ними простирались хайские чертоги, каждый – больше селения, в котором жил дай-кво, больше всей школы. Поэт и ученик спустились по широкой мраморной лестнице в гулкий сводчатый зал. В прозрачном воздухе витали ароматы сандала и ванили.
– Скажи-ка, Маати, что ты думаешь о рабах?
Странный вопрос. С языка Маати чуть не сорвалось дерзкое «А я о них не думаю», но вместо ответа он на ходу кое-как изобразил просьбу о пояснении.
– Твое мнение о пожизненной кабале.
– Я как-то не думал…
– Так подумай.
Они миновали зал и вышли на широкую, усыпанную цветами дорогу, ведущую под гору, на юг. Перед ними расстилались сады экзотических цветов и фонтанов. За живыми изгородями или матерчатыми ширмами пели невольники, наполняя воздух мелодиями без слов. Солнце дышало жаром, как горн, воздух стал почти вязким от влаги. Казалось, они только-только пришли сюда, а Маати уже взмок и запыхался.
Встречные слуги и знать из утхайема останавливались, чтобы выказать уважение. Учитель не замечал ни их, ни жары. Его одежды, в отличие от платья Маати, свободно струились, как вода по камням, а на лбу не выступило ни капли. Мальчик кашлянул.
– В пожизненную кабалу попадают либо по собственной воле, ради блага тех, кому вручают свой договор, либо за какое-нибудь преступление, – осторожно произнес он, стараясь не допустить собственных суждений в формулировку.
– Этому тебя научил дай-кво?
– Нет. Просто… так устроена жизнь. Я и раньше это знал.
– А третий случай? Андаты?
– Не понимаю.
Учитель поднял безукоризненную бровь, улыбаясь незаметнейшей из улыбок:
  
– Андаты не преступники. Прежде чем их воплотят, они не имеют ни мысли, ни воли, ни облика и состоят из чистой идеи. Разве идея может заключить договор?
– Разве идея может отказаться? – возразил Маати.
– А знаешь ли ты, мальчик мой, кто выдает молчание за знак согласия? Вот то-то же.