"Фантастика 2025-122". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
– Ну, так вот. Когда раба привозят на место, хозяин бьёт его по лицу, потом даёт целовать руку, в ладонь. Ну, чем били. И ещё дают там воды глотнуть, хлеба кусок. Ну, значит, покорился, признал хозяина, и за это кормят тебя. И каждый раз, как продадут тебя, или… ещё что, так это делают. Это обычное дело. А клятва… это когда раб сам решил покориться. Тогда он берёт сам белого, кого он хозяином себе выбрал, за руку, вот здесь, – Эркин взял себя за правое запястье, – и вот он сам хозяйской рукой бьёт себя по лицу, целует в ладонь и отпускает. Это и есть рабская клятва. Сам покоряется, сам хозяина признаёт. И давший клятву из хозяйской воли уже не выходит ни в чём. И продать его нельзя. Он другому хозяину уже не покорится. Слушаться будет, только если тот, ну, кому он клятву давал, прикажет. Клятву один раз дают. – Глаза Эркина влажно блеснули, по лицу опять скользнула встревожившая Фредди тень, но он уже опять спокойно смотрел на Гольцева. – Вот и всё, сэр, – и вдруг насмешливо улыбнулся. – Рабы-телохранители все на клятве. Вы ведь это хотели узнать, сэр?
Гольцев быстро вскинул руки к плечам ладонями вперёд.
– Сдаюсь. Шёл не за этим, конечно, но спасибо.
Фредди довольно хохотал, ржал Андрей. Смеялся и Гольцев, а отсмеявшись, сказал:
– А ведь страшные вещи рассказываешь, парень. Человек сам себя рабом делает, – и передёрнул плечами, как от холода.
– Он и так раб, сэр, – возразил Эркин, – от рождения раб. Кто рабом родился, рабом и будет. А клятва…
– А снять клятву можно?
– Нет, сэр. Клятва до смерти.
– Чьей? – быстро спросил Гольцев.
– Раб всегда умирает раньше хозяина, – Эркин насмешливо улыбнулся. – До смерти раба, сэр.
– Страшно, – повторил Гольцев. – Ну, а если случится так, что хозяин раньше умрёт?
– Когда как, сэр, – пожал плечами Эркин. – Рабов таких продавали, как выморочное имущество, я слышал, ну, кто ещё может работать, а там раб сам решал. За клятву держаться, так новый хозяин может и не посчитаться с этим, запорет за непокорность. Рабскую клятву рабу и беречь, сэр.
– А освобождение сняло клятву? – задумчиво спросил Гольцев.
– Рабскую клятву рабу и беречь, – повторил Эркин и потянулся за чайником, показывая, что больше говорить на эту тему не намерен.
Гольцев улыбнулся.
– Спасибо тебе, я и не думал, что здесь такие сложности. Об этом же не прочитаешь нигде.
– А что? – не выдержал Андрей. – Об этом книги пишут?
– О рабстве? И писали, и пишут.
– Надо же, – покрутил головой Андрей. – А зачем?
– А это смотря кто пишет, – рассмеялся Гольцев. – Ты грамотный?
Андрей набычился, покраснел, но ответил:
– Плохо очень.
– Читаешь, пишешь?
– Ну-у… писать не умею, – вздохнул Андрей, – а читать… – и резко бросил: – Обхожусь без этого! Ковбою грамота не нужна, бычки и так ухожены!
– Вот учись и прочитаешь, – не принял вызова Гольцев.
– Читать – глаза портить, – буркнул Андрей.
– Это кто тебе такую глупость сказал? – Гольцев улыбкой смягчил насмешку.
Андрей покраснел, открыл было рот, но его остановил взгляд Эркина.
– Хороший чай у вас, – Гольцев с явным удовольствием допил кружку.
– Наливайте ещё, сэр, – вежливо предложил Эркин.
– Не разорю вас? Дорогое ведь удовольствие.
Эркин переглянулся с Фредди, Андреем и улыбнулся своей «настоящей», меняющей лицо улыбкой.
– Нет, сэр, не разорите. Надо будет, ещё выиграем.
– В карты?
– Карты – белая игра, сэр.
– Расскажи ты, Фредди, – попросил Андрей.
– Вы делали, вы и рассказывайте, – хмыкнул Фредди.
– Мы на спор взялись чужое стадо по балочному мосту перевести, – стал рассказывать Андрей. – Ну, мост без настила, вода внизу ревёт, бычки боятся. А вброд не пойдёшь, мины. Ну, мы и взялись.
– На время, – добавил Эркин, оторвавшись от лепёшки.
– Да. И что мы за сколько? А! В полчаса уложимся. Ну вот, и все спорили. Не с нами, а друг с другом. Мы прогнали, и десятая доля с выигрыша нам.
– Законная доля, – кивнул Фредди.
– Ну вот, мы и оделись с выигрыша, и вкусноты всякой накупили, – Андрей довольно заржал.
– А чего кофе настоящего не купили? – отсмеялся Гольцев.
– А ну его! – отмахнулся Андрей. – Его вон Фредди любит, а по мне чай лучше.
Гольцев кивнул.
– Я из поморов, мы на северном побережье живём. Нас так чаехлёбами и зовут, – сказал вдруг быструю непонятную фразу и тут же сам перевёл. – Чаю не попьёшь, трески не поешь, как работать будешь? Треска – это рыба такая. Не пробовали?
Парни враз замотали головами и посмотрели на Фредди. Тот тоже покачал головой. Гольцев усмехнулся.
– Тут она дорогая, деликатесом считается. А у нас… треска да чай, чай да треска, ну, мясо ещё, грибы с ягодами. Хлеб привозной, дорогой очень.
– Вкусная она? Ну, треска эта, – спросил Андрей.
– Что привычно, что о доме напоминает, то и вкусно, – серьёзно ответил Гольцев.
Фредди невольно кивнул, и Гольцев продолжил:
– Дом, родина – это самое дорогое у человека… За это и живём, и воюем, и…
– А если нет дома? – вдруг резко перебил его Эркин. – Тогда как, сэр? Жить незачем, так? Где моя родина?
– Да, вас, индейцев, согнали с родной земли. Так ведь люди-то есть. Пусть резервация…
– Ты мне руки вчера крутил, рассматривал, номера не заметил? – голос Эркина оставался тихим, но зазвенел от напряжения. – Я из питомника. От рождения раб, рабыней от раба рабом рождён. Мне что вспоминать? Всё рабское. Каша… из рабской крупы. Хлеб… рабский, кофе рабское, мыло рабское. Сапоги на мне, куртка… всё рабское. Мне как быть, сэр?
Фредди прикусил изнутри губу. Всё-таки завёлся Эркин. Жаль. И тут же рассердился на себя. А на хрена он будет успокаивать Эркина, оберегать этого русского?
– Потому и чай любишь? – неожиданно спросил Гольцев.
– Да, – резко ответил Эркин. – И поэтому. И ты сюда не за чаем пришёл. Тебе тот раб, телохранитель, нужен. За хозяина всегда раб ответчик. Что ни случись, всегда на нашей шкуре отзовётся. Раб всегда виноват.
– А может, убили его? – быстро спросил Гольцев.
– Может, и убили, – так же быстро ответил Эркин. – А может, и сбежал, а может, и здесь остался. Его дело. Его хозяина убили, ему и думать.
– А с чего ты так завёлся? – резко изменил тон Гольцев.
Эркин напряжённо свёл брови, глядя в костёр, и заговорил уже медленно, размеренно.
– У раба ничего нет. Ни имени, ни родителей, ни детей, ни одежды своей, ни дома. И когда мы находим что-то своё и прячем, приходят белые и отбирают.
– Ты что, поверил тому?!.. – вмешался Андрей.
– Заткнись, – бросил, не глядя на него, Эркин. – Мне двадцать пять полных, а я и не жил ещё, считай. И все мы так. У каждого своё, каждый нахлебался. Что захотим сказать, то и скажем. Не захотим, не выбьешь. Битые все. Каждый сам по себе живёт и сам за себя отвечает. Это в имении, один кусок господский стырил, так всех перепороли. А теперь… каждый свои счёты сам сводит. Как рабы жили, интересно тебе, что ж, рассказать можно. Да слушать неприятно будет. Не для такого костра рассказы.
Гольцев неожиданно улыбнулся.
– Что каждый своего хлебнул и за себя отвечает, это ты хорошо сказал. Обидеть я тебя не хотел. И не выспрашивал ничего. Чай я, в самом деле, люблю.
Эркин на мгновение опустил ресницы и тут же поднял на Гольцева глаза, спокойно улыбнулся.
– Можно ещё заварить, сэр.
– Не надо, спасибо. Кипятку долейте и всё.
– Это мы знаем, – Андрей заглянул в чайник и налил туда кипятку из котелка. – Сейчас настоится малость и по второму заходу.
– И по сколько чайников за вечер выдуваете? – рассмеялся Гольцев.
– А не считаем. Пока место есть, пьём. А летом, на выпасе, с вечера заварим и в тенёк, помнишь, Эркин?
Эркин, улыбаясь, кивнул.
– Помню. На первой стоянке, там у корней яма была и всегда холодно.
– Ага. В жару с дневки прискачешь, сам весь в мыле, лопух снимешь и через край, – мечтательно вздохнул Андрей.