Тяжелое падение (ЛП)

А вот и нет. Я искренне хочу, чтобы он ушёл.
Сейчас не время для его пессимистичного бреда.
— Ты серьёзно? — спрашивает он, прежде чем повернуть ручку двери гаража.
Я поднимаю брови.
— Пока, Трипп.
И вот уже нет моего старшего брата, парня, который научил меня бросать мяч. Парень, который сдал меня в старших классах, когда я пытался устроить домашнюю вечеринку. Парень, который не подал мне салфетку после того, как Стейси Блинкивитч бросила меня. Придурок.
  
Несколько мгновений спустя я слышу рёв двигателя его отвратительного пикапа. Ещё через несколько мгновений звук стихает.
— Трейс?
Холлис стоит в дверном проёме в обрамлении тёмного дерева, выглядя уязвимой и очаровательной.
— Эй! — Я приклеиваю весёлое выражение лица на место мрачного. — А вот и ты.
Свежа, как чёртова маргаритка, и вдвойне великолепна.
Я бы съел её.
Холлис оглядывается по сторонам.
— Я слышала, как отъезжала машина?
— Да. — Я вожусь с мисками на стойке, разогревая содержимое, и достаю из шкафа две тарелки, ставя их на стол.
— Куда поехал твой брат?
— Я попросил его уйти. — Вообще-то, я выгнал его, но если скажу ей об этом, это может вызвать вопросы, а последнее, чего мне хочется, это пересказывать то, что сказал мой старший брат.
Никому не нужен такой негатив.
Только хорошие эмоции, ублюдок. Проваливай.
Холлис молчит, входя на кухню в слишком большом халате, стоит, как ребёнок, одетый в мамину одежду, и теребит длинные рукава.
— Трейс, могу я быть честной?
Мне нравится, когда она произносит моё имя.
— Я думал, мы уже честны.
Это заставляет её улыбаться.
— Я вас слышала.
Вот дерьмо.
— Какую часть?
— Большую часть. — Она придвигается ближе. — Я не знаю, что сказать.
Я улыбаюсь, беря её лицо в свои ладони, пока она стоит передо мной.
— Это впервые.
На её лице отражается шок.
— Ах ты, придурок! — Холлис бросается на меня, но мы оба смеёмся.
— О, пожалуйста. — Я целую кончик её носа и возвращаюсь к еде. — Когда ты когда-нибудь теряла дар речи?
Она упирает руки в бока.
— Много раз.
— Да? — Я зачерпываю немного куриного мяса ложкой и кладу на одну тарелку, затем немного на другую. — Назови хоть один.
Она усмехается.
— Сейчас на ум не приходит ни одного примера.
— Потому что этого никогда не было.
Холлис морщит нос.
— Ты можешь не менять тему?
Я вздыхаю.
— Ладно. Что ты хотела сказать о моём брате-придурке? Я сожалею о том, что он сказал, ясно? Именно поэтому попросил его уйти.
Её хорошенькая головка слегка покачивается.
— Я не собиралась ничего говорить о Триппе, а хотела поговорить о том, что ты сказал.
Я ломаю голову, но не могу вспомнить, что именно вылетело у меня изо рта, потому что был так зол.
Она наклоняет голову.
— Та часть, где ты сказал, что я тебе небезразлична, поэтому неважно, что ты со мной не встречаешься.
— Хм, да. Да, я так и сказал...
Холлис прижимается своим телом к моему, и мне приходится убрать ложку в сторону, чтобы соус не попал ей на волосы.
— И та часть, где ты сказал, что если хочешь, чтобы я была в твоей жизни, то должен показать мне, что ты рядом всё время, а не только в межсезонье.
То, как она трётся об меня — хороший знак. Очень хороший знак.
— Тебе понравилось?
— М-м-м. Это меня возбудило. — Холлис теребит пальцами вырез моей футболки. — Раньше никто никогда не выбирал меня.
Вот дерьмо. Это разбивает моё грёбаное сердце, и я не знаю, что на это ответить — в основном потому, что она ведёт себя игриво. Тем не менее, эти слова — признание, пропитанное глубоко укоренившейся болью, и, не зная, что делаю это... я немного исцелил её сегодня.
Я.
Просто придя к ней, когда она нуждалась в ком-то.
— Холлис, можно тебя кое о чём спросить? — Я убираю прядь волос ей за ухо.
— Хм?
— Почему Мэдисон не пришла сегодня? Почему она позвонила мне вместо этого?
— Это очень хороший вопрос, — говорит она. — И я позвонила ей по дороге домой. Мы поговорили об этом, и... если быть до конца честной... она давала тебе шанс проявить себя.
— Что это значит?
— Ты бесчисленное количество раз говорил, что я тебе нравлюсь. Ты появился у меня после того, как мой отец наговорил мне гадостей, и после моей стычки с Марлоном, и я думаю, что Мэдисон проверяла тебя.
Я выпячиваю грудь, как Супермен.
— Я никогда не пойму женщин.
Но я чертовски уверен, что прошёл тест, если её руки на моей шее — хоть какой-то признак, если её губы на моих — знак, если...
Таймер на моём телефоне срабатывает, и я ахаю.
— Чёрт, у меня же булочки в духовке! — Я должен пойти к ним!
— Булочки? — спрашивает Холлис, сбитая с толку. — Когда это ты успел их испечь? И с каких пор ты печёшь?
Такое впечатление, что она меня совсем не знает.
Эта мысль заставляет меня рассмеяться, и когда я наклоняюсь, чтобы вытащить противень для выпечки из раскалённых глубин — на моей руке перчатка для духовки, — полотенце на моей талии ослабевает и падает на пол. Оставив меня с выпяченной обнажённой задницей и болтающимся членом.
— Упс. — Мне ни капельки не жаль, что я стою здесь в одной футболке, с прихваткой в одной руке и с противнем для выпечки, подвешенным над плитой. — Боже, похоже, поднимается не тесто, а кое-что другое.
Из её горла вырывается смешок, и она прикрывает его ладонью, хихикая.
— Я люблю тебя и всё такое, но иногда ты бываешь невыносим.
Противень с грохотом опускается на твёрдую гранитную столешницу, и мы оба вздрагиваем от этого звука.
— Что ты только что сказала?
Описание того, что её глаза стали огромными, как блюдца — это явное преуменьшение, и, к сожалению, не передаёт выражения шока на её лице. Девушка как будто не может поверить, что слова вылетели у неё изо рта — из диафрагмы, по трахее и через рот.
— Я... я... ничего.
Прищурившись, смотрю на неё.
— Холлис Уэстбрук, разве мы только что не договорились, что будем честны друг с другом? — Если она решит, что сейчас самое время начать скрывать информацию, я, чёрт возьми, сойду с ума.
Я, конечно, с болью осознаю тот факт, что стою здесь с торчащим членом, но это ни к чему не обязывает.
К тому же булочки уже остыли, а они вкусны только тёплыми, с растопленным маслом.
— Прошло всего несколько недель, — бормочет она.
— И что?
— И... никто не влюбляется... ну, знаешь, всего за несколько недель.
— Кто сказал?
— Все.
— Тогда пошли этих всех.
Щёки Холлис становятся пунцовыми, она прижимает халат к горлу.
— Что ты хочешь сказать, Трейс?
— Я говорю то же, что ты раннее произнесла. — Потому что я слабак и тоже не могу этого сказать.
— Нам обязательно делать это прямо сейчас? — Она обходит меня, намереваясь стащить булочку с противня, но я останавливаю её.
— Ни за что. Я тебя так просто не отпущу.
— Я стесняюсь, — отнекивается Холлис.
Я разражаюсь смехом.
— Смешно. Ты такая же застенчивая, как и я. — Хотя мы вовсе не такие.
— Хоть на пару секунд можешь оставить мне моё достоинство? Блин.
Она будет упрямиться? Отлично.
Выдвигаю из-за стойки барный стул для неё и ещё один для себя, и мы сидим бок о бок в приятной тишине и едим. И представляю, как мы занимаемся этим вечер за вечером, и нам никогда не надоедают наши разговоры и подшучивания. И я никогда не устану видеть её милое личико.
Замечаю, как Холлис бросает взгляд на мои колени, и её брови взлетают вверх.
— Ты даже не собираешься надевать штаны?
— Неа.
— Просто положишь свои яйца прямо на этот стул?
— Ага.
Она пожимает плечами.
— Как хочешь.
Мы уже заканчиваем есть, когда раздаётся стук в дверь — не дверной звонок, а просто стук, и я задаюсь вопросом, кто, чёрт возьми, это может быть, потому что все, кого я знаю, врываются сюда, как будто они здесь хозяева.