Тяжелое падение (ЛП)

— Да, мне это нравится. Это мой второй проект. Предыдущий не занял столько времени, но мне очень нравится этот район. Снаружи здание, может, и не очень, но внутри — сплошное очарование.
Очарование.
Только цыпочки используют это слово.
— Хорошая машина, — говорит она, когда я сажусь за руль, и её любопытный взгляд сканирует переднее сиденье, а затем заднее. К счастью, я выбросил весь мусор сегодня утром, прежде чем отправиться за ней.
  
— Спасибо.
— Это твоя тачка выходного дня?
— В основном. У меня также есть грузовик, когда хочу чувствовать себя мужественным и делать всякие мужские вещи.
Холлис смеётся, и я выпячиваю грудь.
— Мужеские вещи? Например?
— Рубить дрова и всё такое.
Моя машина наполняется ещё громким смехом, и я не могу понять, смеётся ли она потому, что считает меня милым, или потому, что считает идиотом.
— Это звучит странно. Где ты находишь дрова для рубки?
— У моих родителей. Мы с братом обычно ужинаем там по выходным, когда бываем дома.
— Ох, точно, у тебя есть брат. Он тоже спортсмен, да?
— Да. Он играет с мячом из старой свиной шкуры. — Это один из способов сказать, что он играет в американский футбол.
— Он женат?
Я бросаю на неё косой взгляд, лишь на долю секунды отрывая взгляд от дороги.
— Нет, он не женат. — Зачем ей это знать?
— Бедная твоя мама, два спортсмена-холостяка. Готова поспорить, ты был настоящей занозой в детстве.
Это ещё мягко сказано.
— Я в шоке, что у неё нет седых волос.
— Могу только представить.
— Я мамин любимчик, — хвастаюсь я.
Холлис поднимает брови.
— С чего ты взял?
— Она мне сказала.
Девушка закатывает глаза.
— Скорее всего, она сказала это вам обоим, и готова поспорить, что та сделала это, чтобы вы хорошо себя вели.
— Нет, я на самом деле её любимчик. Она всегда оставляет мне последний кусок десерта. — Хотя, если подумать, Трипп всегда уходит из их дома с остатками еды, а я — нет.
В последний раз, когда мы были там, по дороге домой у него в руках было два пластиковых контейнера.
Чёрт!
— Что это за выражение лица? — спрашивает Холлис, но я подозреваю, что она уже знает.
— Ничего.
— Да ладно, у матерей не может быть любимчиков. Это закон.
— Она собрала ему остатки еды! — восклицаю я.
Моя фальшивая спутница смотрит на меня так, будто я сошёл с ума.
— О чём ты вообще говоришь?
— Мама, в прошлый раз она отдала Триппу остатки еды, а мне достался только последний дурацкий кусок фруктового пирога!
Снова смех.
— Ну, может, тебе стоит отказаться от десерта, и она отдаст его ему. Тогда ты можешь взять еду домой.
— Я не хочу остатки. Я хочу десерт.
— Тогда почему жалуешься?
— Из принципа. Кроме того, однажды Триппу на Рождество купили машинку для подбрасывания футбольного мяча, а мне так и не купили машину для подачи, хотя я хотел такую, и я лучший спортсмен.
— Сколько тебе было лет?
— Тринадцать.
— Боже мой, ты серьёзно жалуешься на то, что произошло более десяти лет назад?
— Нет, — ворчу я.
Но это так.
Я сжимаю губы.
— Спасибо, что заехал за мной. В этом не было необходимости.
Я оглядываюсь на неё.
— Если бы я тебя не забрал, ты бы не пришла.
Это заставляет её хихикать.
— Правда.
— Что ты вообще имеешь против меня?
— Против тебя? Я даже не знаю тебя. Мы столкнулись с тобой один раз, а вчера ты навязался ко мне на благотворительном вечере. Ты не дал мне ни единого шанса иметь что-то против тебя.
Верно подмечено. И всё же:
— То есть ты хочешь сказать, что, если бы мы узнали друг друга получше, ты бы, возможно, сама естественным образом захотела пойти со мной на свидание.
— Во-первых, это не свидание. Во-вторых, ты серьёзно только что сказал «естественным образом»?
— Во-первых, это свидание. На мой взгляд, даже притворное свидание — это свидание. Если два человека чем-то заняты вместе? Свидание. Если двое собираются поесть вместе? Свидание. Если двое...
— Я поняла, поняла. Отлично. Уточню, я имею в виду, что это не романтическое свидание. Лучше?
Нет. 
— Конечно.
— Звучит неуверенно.
Потому что так и есть.
— У тебя ужасный вкус на мужчин.
Холлис поворачивается ко мне, удивлённая.
— С чего ты это взял? Ты меня даже не знаешь.
— Во-первых, ты встречалась с Марлоном Деймоном. — Я корчу гримасу. — Во-вторых, ты не хочешь встречаться со мной. Следовательно, у тебя ужасный вкус на мужчин.
Она изучает меня со своего места на пассажирском сиденье, широко раскрыв глаза.
— Ты всегда такой?
— Какой?
— Такой... настойчивый любитель поспорить.
Мой рот открывается, чтобы возразить, но я его закрываю. Открываю. Закрываю. Чёрт бы её побрал, зачем ей понадобилось называть меня спорщиком. Как теперь на это возразить?
— Я? С чего бы?
Холлис смеётся так, будто я стэндап-комик, который только что рассказал самую смешную шутку в мире, из уголков её глаз на самом деле текут слёзы.
— Боже мой, ты просто уморительный. Я не могу. — Она обмахивает рукой своё лицо. — Ух, правда. Ты меня убиваешь.
Я не понимаю шутки, поэтому смотрю в лобовое стекло, сосредоточившись на дороге и на пути к дому Ноя Хардинга, который находится в тридцати километрах и занимает тридцать пять минут. Он живёт за городом — как и я — вдали от шума и суеты в закрытом посёлке.
Некоторое время мы едем в тишине, подарочный пакет на полу перед Холлис привлекает моё внимание, и мне интересно, что внутри. Наверное, выпивка. Разве не это обычно все приносят?
— Что в пакете? — спрашиваю я, позволяя любопытству взять верх.
— Хм. Посмотрим... — Холлис кладёт пакет себе на колени. — Антибактериальное мыло для рук и... — Она роется внутри. — Лосьон для рук, миндаль в шоколаде и свеча для кухни.
Очень мило с её стороны.
— А где мой пакет с подарками?
Холлис закатывает глаза.
— Это не твоя вечеринка.
— Да, но я тебя пригласил.
— Ты меня не приглашал! Ты манипулировал мной, чтобы я пошла! Следовательно, — она растягивает слова, — ты не получишь подарочный пакет. Перестань быть попрошайкой.
Это было грубо.
— Я просто спросил.
— Почему. Ты. Такой?
Я пожимаю плечами.
— Наверное, потому что мне пришлось всю жизнь жить в тени своего брата.
— Ты буквально только что сказал мне, что ты любимчик своей матери.
Хм. Она права.
Мы подъезжаем к воротам Хардинга, и я высовываюсь из окна, чтобы ввести код, так как привратника нет в его крошечной хижине. Домике. Как бы вы ни называли место, где он сидит, чтобы не палиться на солнце.
— У тебя есть код?
Не буду врать, моя грудь раздувается от гордости за собственную значимость.
— Пфф, конечно. Хардинг — мой лучший друг.
Холлис улыбается, глядя в окно.
Я снова могу похвастаться, когда мы подъезжаем ко вторым воротам — настоящему дому Ноя — и я тоже вбиваю цифры на клавиатуре.
— Здесь так красиво.
Это преуменьшение; дом представляет собой большой особняк — хотя, по меркам Холлис Уэстбрук, выросшей с серебряной ложкой во рту, она, вероятно, привыкла к подобным гигантским домам.
А я? Я вырос в обычном районе с небольшими домами, в которых жили семьи в среднем с двумя детьми и родителями, которые оба много работали и никогда не ездили в отпуск. Мы с Триппом видели такие дома только в кино — не думаю, что в радиусе восьмидесяти километров от места, где я вырос, было что-то даже отдалённо похожее на это великолепие.
И вот я здесь, в лучших друзьях с парнем, который владеет таким домом.
Не могу сказать, что мой дом также хорош. Я занимаюсь тем же, чем и Холлис: скупаю развалюхи, ремонтирую их в межсезонье, а потом продаю с выгодой. Правда ещё не сказал ей об этом, в основном потому, что, несмотря на все разговоры, я на самом деле скрытный человек, и сейчас она, похоже, не заинтересована в том, чтобы узнать обо мне больше личной информации.