Аэропланы над Мукденом

Полиция не унизила себя такой щедростью. Список изъятых при задержании вещей, включая золотые часы и золотой же портсигар, испарился вместе с вещами.
— Напишем жалобу? — контр-адмирал помнил об эффективности сего метода борьбы.
— Откинувшись с кичи западло шухерить, — отрезал Самохвалов с веселой злостью, специфически обогативший лексикон за двое суток пребывания за решеткой.
  
Судебный следователь Николай Павлович Войнаховский, так же как и товарищ прокурора, хорошо осведомленный о подоплеке происшедшего, сперва провозгласил сумму залога в один миллион рублей. Можайский чуть не подпрыгнул, услышав астрономическую цифру, но авиатор, подкованный в тюремной академии, глазом не моргнул.
— Господин надворный советник, существует обычная процедура установления и внесения залога. Но раз закон о задержании нарушен, я могу просто отказаться от любого залога на сумму свыше десяти рублей. Да и внесение суммы время займет, пока брат из Петербурга деньги пришлет, — ваша доблестная полиция обчистила меня до нитки. Стало быть, придется другую меру применить.
Следователь был предупрежден начальством о неудобном обвиняемом, но не предполагал, насколько тот строптив. Чиновник удалил контр- адмирала из комнаты и провозгласил:
— О мере пресечения будем говорить после допроса. Вы признаете себя виновным в непредумышленном убийстве поручика гвардии Александра Николаевича Трубецкого?
— Простите, любезный Николай Павлович, я не буду отвечать на ваш вопрос. Любая из назначенных вами мер пресечения не помешает мне встретиться с адвокатом. Тогда я и решу, какие дать показания.
— Это черт знает что! — надворный советник швырнул полицейскую папку на стол с такой силой, что порывом воздуха из подставки вынесло перо, которое заметно изгваздало зеленое сукно чернилами. — Понаехали, понимаешь, знатоки законов из столицы и корчат невесть кого. Да знаешь ли ты, что губернатор за своего сына из тебя сделает? Тебе 1929 статья грозит, каторга до двенадцати лет. Тем более — до нее ты не доживешь. Тебя как не дворянина заклеймят подобно скоту и запорют плетьми.
— Пусть суд решает, — парировал Самохвалов. Пребывание за решеткой произвело над ним странную метаморфозу. Куда-то делись его взвинченность и суетливость. Он спокойно глядел в глаза следователю, своим видом показывая: ничего мне не сделаешь, сатрап. — Поскольку разговора у нас не получилось, а в тюрьму вы меня не отправите, разрешите откланяться. Я сниму квартиру и сообщу в полиции о месте пребывания. На будущее — попрошу мне не тыкать, Николай Павлович.
Войнаховский чертыхнулся, протянул бланк обязания о явке к следствию и неотлучке из города, демонстрируя суровость и безжалостность судебно-прокурорской машины Империи. Петр подмахнул, направился к выходу, открыл дверь и, убедившись в наличии изрядного числа людей в коридоре, не удержался от мальчишеской выходки, которой научился в камере:
— А взятку я вам не дам, господин следователь! И не просите, не дам! — Затем, увидев обомлевшие лица посетителей и прокурорских клерков, чуть тише добавил: — Целый миллион просил, стервец. Ну, где же у людей совесть...
Можайский буквально волоком вытащил компаньона на улицу. Тот хохотал — хуже отношения у него с надворным советником не будут, куда уж хуже, зато крючкотвор не станет делать пакостей сверх Устава судопроизводства — знает, чем чревато.
— Спасибо, Александр Федорович, что из тюрьмы меня вытащили. Хотя — презабавная штука, незаменимый университет жизни. Но долго в нем учиться негоже, мне хватило.
— Что вы, Петр Андреевич. Не стоит благодарить и не надо в тюрьме сидеть.
— Брата известили?
— Тотчас. Он уже ответить успел, что сюда едет.
— Это он зря, ну да ладно. Сейчас найдем мне жилье, ибо в Минске я, похоже, на полгода застрял. Казенная койка мне не приглянулась.
Про отсутствие денег Самохвалов солгал. Не все же носить с собой. Хватило на очень приличную квартиру на Захарьевской улице. Петр оценил вид из окна, близость Александровского сквера для прогулок и прокуратуры для хождения на допросы. Контр-адмиралу Минск не слишком нравился, и даже не из-за проблем с правосудием: кроме относительно приличной Соборной площади он сплошь состоял из унылых рядов кособоких двухэтажных домов на главных улицах, кое-как мощеных булыжником, плавно переходящих в бревенчатые пригороды, нескольких церквей, костелов и синагог, единственного театра, ратуши и тюрьмы. Вот и весь губернский город, иные уездные в центральной России краше будут. Тем более, мартовская погода не к лицу любому людскому поселению.
По контрасту с полицмейстерскими держимордами участковый пристав, пусть и самого звероподобного вида, оказался вполне человечным человеком. Околоточный надзиратель Лука Матвеевич Калинкин, которому и был вменен в обязанность полицейский надзор за питерским злодеем, вообще проявил себя душевно. Низовым полицейским чинам, до отставки обреченным оставаться в этом самом низу, были глубоко безразличны княжеские гневные указания. О самодурстве и административной бездарности губернатора они знали не из вторых рук. Зато авиаторы, прославившие Минскую губернию на весь мир, казались провинциальным полицейским чуть ли не героями.
— Петр Андрэiч, я гэта... Ну, я даглядзець павiнен, як тут у вас усе робiцца, — околоточный конфузливо топтался в прихожей в компании городового.
— Не смущайтесь, дорогой Лука Матвеич! Проходите, не чинитесь. Чаю али водочки?
— Так... Чаю. Але ж водачкi таксама. А гэта што за аппараты?
— Это двигатели внутреннего сгорания инженеров Отто и Бенца. Только что получил из Германии, — Самохвалов в амплуа экскурсовода проводил Калинкина в комнату, где на деревянных ящиках стояли моторы замысловатой формы, пачкая окружение растекавшимся маслом. — При любом исходе суда мне придется провести до шести месяцев в Минске. Не могу остановить работы, Отечеству потребные.
— А яны, гэта... не выбухнут, як ваш ероплан?
— Не-ет, здесь вообще отсутствуют взрывчатые вещества. Да и порох в самолет не я засовывал, а сын губернатора, который сам на нем и взорвался. Только как это суду доказать.
— Цяжка.
— Понимаю. Но времени терять не могу, буду моторы испытывать и аэропланный из них делать.
— У кватэры? — удивился полицейский. — Не трэба, суседi скардзiцца пачнут.
Соседи начнут обижаться, если начну опыты в квартире, понял Самохвалов, который за время пребывания в Белой Руси начал понимать этот легкий язык, хотя большинство его здешних знакомых говорили по-русски, по-польски или на идиш.
— Может, место какое посоветуете, которое смогу посещать, не нарушая правила полицейского надзора.
— А як жа. У кума майстэрня за ракой. Калi зрабiць штосцi патрэбна — дапаможет.
Так дело просто и решилось. В ближайшем заречье — Троицком предместье — кум Калинкина выделил просторный сарай около кузнечной мастерской. В оплату аренды явно вошла сумма благодарности полицейскому, и до поры до времени все были довольны — в семью минчан капали российские денежки, опасный преступник Самохвалов находился под неусыпным оком околоточного, а работа над авиамотором сдвинулась с мертвой точки.
Успокоение брата не разделял Василий Андреевич Самохвалов, который прилетел в Минск при первой возможности, наорал на младшего: «Налетался, окаянный?», оставил денег и убыл в Москву нанимать звезду адвокатуры для защиты непутевого родственника. У каждого свои заботы, пожал плечами Петр и продолжил ковырять двигатели по уши в смазке.
Каждый вечер, сполоснувшись холодной водой, изобретатели возвращались на Захарьевскую, отмывались дочиста и ломали голову над созданием идеального пламенного сердца самолета. Как и предполагал Самохвалов, ни одна из заграничных конструкций в исходном виде не годилась, требовалась коренная переделка.
  
Наибольший энтузиазм вызвала схема Бенца — простой и эффективный двухтактный двигатель. Отсутствие громоздкого газораспределительного механизма, большая мощность при том же рабочем объеме говорили о том, что перед компаньонами прообраз будущего авиамотора. Петр переболел двухтактником неделю, день не прикасался к моторам, потом отказался от аппарата Бенца, немало удивив Можайского.