Аэропланы над Мукденом
Снова суббота, Планерная гора, снова губернатор, логойский граф и прочая знатная публика, а также вездесущий репортер «Губернских ведомостей». Недоделанный «Самолет-2» скромно дремал под брезентом в сторонке, а Самохвалов с Можайским перемешались с гостями, всем видом показывая — сегодня не их день.
Желая достигнуть максимальной дальности, пушкари затащили ракетоплан на вершину, где раньше взлетали планеры. Пока седой генерал- майор Рубец, командир расквартированной в Минске 30-й артиллерийской бригады, выполнял роль конферансье, которую в прошлый раз отработал Джевецкий, офицеры заполнили дуло дымным порохом и вставили длинный фитиль. Талызин лег в люльку на пилотское место. Трубецкой подпалил фитиль и отбежал на безопасное расстояние, дабы с него наслаждаться историческим взлетом. Но приключился анекдот. Громко хлопнуло, обрезок ствола вылетел из-под живота пилота, перемахнул через помост и закувыркался вниз по склону горки, кашляя огнем и дымными волнами.
Самохвалов почувствовал, что его дергают за рукав, а в морозном воздухе отчетливо повеяло луково-чесночным амбре. К чистой публике пробрался Мордка, за ним робко мялся его отец. Заливающиеся от смеха зрители даже не обратили внимания на столь явное пренебрежение правилами приличия.
— Пан Петр Андреевич! Мне дозвольте. Я же опытнее военных.
— Никак невозможно. Мендель, бери сына и уходи. Я много раз повторял им — опыт опасен. Не хочу, чтобы парень пострадал.
Изгои российского общества отошли и стали неподалеку, выражая вековечную еврейскую обиду на несправедливость. Меж тем вояки отловили непослушную трубу у подножья холма, остудили о снег и поволокли наверх. В силу наиболее знатного происхождения и причастности к сонму гвардейцев инициативу перехватил Трубецкой-сын. Он подгонял своих товарищей, давал кучу ценных указаний, сбегал за мешком пороха, лично засыпал его в трубу и даже притоптал банником. Артиллеристы ему что-то говорили, он отмахивался, явно желая перебить славу барона Мюнхгаузена, летавшего на пушечном ядре. Затем участники подготовки разошлись в стороны, Талызин запалил фитиль, тоже убравшись вбок, подальше от порохового огня. Фитиль догорел...
Не добившись приема у прокурора, Можайский с присяжным поверенным просочились к товарищу прокурора. Надворный советник Иван Петрович Софиано с кислым видом выслушал их заявление и отмахнулся, что полиция еще не передала судебному следователю материалы дознания в отношении Самохвалова, стало быть, прокуратура к делу отношения покамест не имеет.
Исаак Самуилович Гольденвейзер, раздражавший прокурорского чиновника происхождением, видом, запахом, вероисповеданием и даже фактом своего существования, зачитал статью 10 Устава уголовного судопроизводства Российской империи:
— Каждый судья и каждый прокурор, который в пределах своего участка или округа удостоверится в незаконном задержании кого-либо под стражей, обязан немедленно освободить неправильно лишенного свободы, — поверенный горестно вздохнул, скорбя по ущемленным правам подзащитного. — Ми таки видим, что полиция обвиняет пана Самохвалова в деянии, указанном в статье 1929 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Сия статья есть о лишении жизни без намерения на оное, посему высшей мерой о пресечении обвиняемому способов уклоняться от следствия может быть требование залога, глаголет статья 418 Устава уголовного судопроизводства.
Можайский слушал поверенного, будто тот гнусавил по-китайски. Но товарищ прокурора, несмотря на всю неприязнь к адвокату, отлично его понял.
— Одного не могу взять в толк, господа. Согласно Уставу уголовного судопроизводства, защитник допускается к клиенту только во время слушания дела в окружном суде. Самохвалов — в камере полицейского участка. Как же он исхитрился нанять вас, Гольденвейзер?
— О, простите, господин товарищ прокурора, я неверно выразился. Моими клиентами являются оба — господин Можайский и господин Самохвалов. Как компаньоны они могут быть призваны к возмещению ущерба от взрыва аппарата. Поэтому от имени гражданского ответчика я вправе делать заявления. И вот какую жалобу таки имею заявить. На основании статьи 485 Устава уголовного судопроизводства полицейские чины за упущения и беспорядки по следственной части привлекаются к ответственности прокурором, под наблюдением коего следствие производилось. Я ходатайствую о возбуждении уголовного дела в отношении полицмейстера — коллежского советника Матвея Ивановича Закалинского за превышение полномочий и незаконное заключение Самохвалова под стражу.
— Вы с ума сошли, поверенный?! Хотите места в коллегии лишиться! Прошу прощения, ваше превосходительство, — контр-адмиралу полагалась толика вежливости, совершенно излишняя в отношении адвоката неправильной нации. — Как будто не знаете, что распоряжение об аресте вашего самоучки дал сам князь. Горе отца можно понять. У вас совсем нет сердца?
— Если ви считаете, что мой клиент таки подлежит суду — ваше право, присяжные разберутся. Но прошу судить его по закону. Сиречь настаиваю на немедленном освобождении.
— Господин Можайский, что вы скажете? Вы уедете в Санкт-Петербург, а мне и дальше жить с князем Трубецким и полицмейстером Закалинским.
— Не вечно, господин надворный советник. И когда встанет вопрос о переводе на следующую должность, на что посмотрят в Петербурге — на ваши добрые отношения с Трубецким или на жалобу, что вы не приняли действительных мер по пресечению беззакония? Возможно, на повышение пойдет кто-то из ваших коллег с менее запятнанным послужным списком.
В прокурорском кабинете воцарилась тишина. Чиновник лихорадочно искал выход из цугцванга, посетители терпеливо ожидали его всемилостивейшего соизволения. Все трое знали о причудливых путях карьерного роста в Империи, неизбежном наличии друзей-врагов у каждого, которые не преминут воспользоваться жалобой как оружием против Софиано. Наконец товарищ прокурора пробарабанил пальцами по столу и предложил компромисс:
— Я меняю меру пресечения Самохвалову, вы отказываетесь от своего заявления в отношении Закалинского. Но вам, сударь, я настоятельно рекомендую обратиться к другому поверенному. С таким защитником вы непременно проиграете дело.
— Согласен, благодарю за совет, — Можайский взял заявление Гольденвейзера и разорвал его пополам.
— Обождите! — рыцарь юстиции выхватил из рук моряка половинки бумаги и забрал их себе. — Мне нужно документальное оправдание перед князем, почему я поступил именно так.
— Честь имею, — попрощался контр-адмирал, покидая кабинет вместе с адвокатом. Уже в коридоре спросил его: — Исаак Самуилович, у вас действительно могут быть неприятности из-за нашего демарша?
— Ой, вей, в Российской империи неприятности у еврея могут быть по любому поводу. Таки не надо переживать, дорогой мой, аппетит испортится. Что ви хотите от страны, где прокурор озабочен документом, дабы оправдать законное действие, но охотно закроет глаза на произвол. По поводу присяжного поверенного Иван Петрович совершенно прав. Я стал бы вас убеждать, что лучше меня вам никого не найти, но на это мне верить не надо. Двоюродный брат моей жены Хаим Мендель просил помочь вам, а не вредить. Ми виступаем в процессах, где евреи судятся с евреями, поверьте, в Минске у меня очень много работы. Нас трое таких — еще Давид Маркович Мейчик и Яков Абрамович Гельман, ми все процессы с евреями соображаем на троих. В вашем казусе, милейший, лучше пригласить русского поверенного из Питера или Москвы. До свидания, уважаемый Александр Федорович. Мазл тов.
Можайский вместе с приставом отправился в Монастырский переулок освобождать компаньона. Тот вынырнул из застенка грязный, всклокоченный, с синяком под глазом. Желая угодить губернатору, полицмейстер расстарался усадить авиатора в камеру к бродягам и уголовникам. Те, исполнив сперва ритуал прописки новичка в камере, выражавшийся в побоях и грабеже, узнали про личность Самохвалова и прониклись уважением, признав его в авторитете. Перед выпуском вернули практически все награбленное.