Его тыквенный пирожок (ЛП)

— Я ведь собирался разбудить тебя вот так... но не удержался, — произносит он, и прежде чем я успеваю что-либо сказать, его губы накрывают меня. Два его пальца проникают внутрь, вызывая во мне волну напряжения. Он словно хочет, чтобы каждая капля его любви осталась внутри. От одной этой мысли и от ритма его языка я снова достигаю пика. На этот раз я сама прикрываю рот рукой, сдерживая крик. Это быстро, ярко и... совершенно.
  
Он целует внутреннюю сторону моих бёдер, прежде чем подняться — обнажённый, желанный, всё ещё возбуждённый. Я почти жадно тянусь к нему, как вдруг…/
— Что ты делаешь? Почему дверь заперта?! — раздаётся голос за дверью.
Я в панике вскрикиваю и вскочив с кровати, шепчу Миллеру:
— Быстро, одевайся!
Он, ухмыляясь, натягивает боксёры.
— Я одеваюсь! — кричу в ответ, изо всех сил стараясь звучать естественно.
— Серьёзно?.. — недовольно бурчит сестра, снова пробуя дверь.
— В шкаф, — командую я Миллеру, толкая его к гардеробной.
— Прятаться? В шкафу? — смеётся он, но, увидев моё лицо, уступает.
— Ради меня? — умоляю я его, и выражение его лица смягчается.
— Ради тебя, — соглашается он, целует меня в нос и скрывается. Я затягиваю халат и открываю дверь.
— Я сейчас спущусь, — говорю, и она, прищурившись, смотрит на меня:
— Папа его убьёт. В комнате пахнет сексом.
Я хочу осадить её, но вспоминаю, как она застукала своего бывшего с другой. Просто прошу:
— Отвлеки их.
— Хорошо... но ты моешь посуду, — бурчит она и уходит.
Я открываю гардероб.
— И что теперь? — с озорством спрашивает Миллер.
— Вылезай в окно. Как в кино.
Он смеётся, но подчиняется.
— Я должен забрать Фроста. Придётся тащить его за уши.
Он целует меня, и, словно герой из романтической комедии, исчезает за окном.
— Я люблю тебя, — шепчу я вслед, улыбаясь как девочка.
Я закрываю окно, быстро привожу себя в порядок и спускаюсь. Родители, к счастью, ничего не подозревают, а Куки держит наш секрет.
Мы смеёмся, готовим, и утро проносится незаметно. Когда раздаётся звонок, я почти бегу к двери.
Там стоит Фрост — скучающий, как всегда. А рядом — мой мужчина, сияющий улыбкой. Он целует меня, и я понимаю, как сильно скучала.
Отец прочищает горло, и я отстраняюсь.
— Почему бы тебе не предложить Фросту выпить, а мы с Миллером побеседуем на веранде? — говорит он.
— Конечно, — отвечаю спокойно. Я знаю: Миллер за меня, и отец это поймёт.
Я веду Фроста в гостиную.
— Что-нибудь выпить? — спрашиваю.
— Водку.
— Ла-а-адно... Думаю, найдётся.
Я достаю бутылку и прошу Куки отнести. Пусть они встретятся с глазу на глаз. Она понимает мой замысел, но молча соглашается.
Отец с Миллером возвращаются — улыбаются. Я бросаюсь обнимать своего русского. Он целует мою макушку и спрашивает:
— Я чувствую pelmeni?
— Надеюсь, приготовила правильно.
— Ты прекрасна, krasota.
Мы накрываем на стол, и тут входит Фрост. Он не сводит глаз с Куки. Она делает вид, что его не замечает, и, похоже, это действует ему на нервы.
Мы зовём всех к столу. Миллер вдруг встаёт, обходит стол и опускается на одно колено. Я замираю. Глаза наполняются слезами.
— Ты — лучшее, что случилось со мной, Пампкин. Выйдешь за меня?
Я смеюсь сквозь слёзы. Конечно, выйду. Он надевает кольцо, и мы целуемся. День Благодарения стал идеальным.
Позже, наблюдая, как Фрост тайком смотрит на Куки, я думаю — а вдруг и Рождество будет таким же?
Эпилог
Миллер
Шестнадцать лет спустя…
— Перестань подглядывать в окно, — шепчет Пампкин, мягко обвивая меня за талию.
— Я всего лишь проверяю розы, — бурчу я, отводя занавеску. Её смех — как тёплый ветер в июньское утро.
Я поворачиваюсь и бережно приподнимаю её подбородок.
— А чего ты ожидала? Наша дочь с мальчиком. Мне это не даёт покоя.
— Она просто с другом, — отвечает она с мягкой усмешкой. Но я вижу — она знает больше и предпочитает молчать. Может, это и к лучшему. Потому что, если у Натали действительно появился парень, я найду способ преподать ему урок.
Рёв двигателя привлекает моё внимание. Перед домом останавливается машина. Мальчишка выходит, открывает дверь, помогая Натали выйти. Вежливость? Показная.
— У него хорошие манеры, — замечает Пампкин.
— Он слишком мелкий.
— Ему шестнадцать.
— Тем более.
Я делаю шаг к двери, но Пампкин мягко останавливает меня, проводя ладонями по моей груди. Она знает, как усмирить зверя.
— Миллер, я уже поговорила с его родителями. Всё под контролем. Пусть они попрощаются.
Я вздыхаю, нехотя уступая. Жду. Через минуту Натали входит в дом, её щёки пылают, как маки на ветру.
— Что ты там делала? — рычу я, но Пампкин встаёт между нами.
— Как фильм, солнышко? Хорошо провели время?
— Да! Было весело, и Дрейк купил мне попкорн и закуски.
— А помада? Откуда на губах?
— Тётя Куки, — бросает Натали через плечо, проходя мимо.
— Куки... — имя звучит как проклятие.
Я выхожу на террасу, где она возится с собакой.
— Ты дала моей дочери косметику?!
— Ага. Это за то, что ты дал Микелю презервативы!
— Он мальчик! Это другое!
Я захлопываю дверь. Смех Куки бьёт по нервам.
Вернувшись, встречаю Пампкин.
— Всё ещё ворчишь? — спрашивает она, касаясь моей щеки.
— Да. Я хочу, чтобы Натали снова была малышкой. Чтобы прыгала ко мне на колени и щебетала про сказки. А теперь она взрослеет... и уходит.
— Надо было завести ещё детей, — тихо произносит она.
— Nyet. — Моя улыбка гаснет.
Я чуть не потерял её во время родов. Врачи спасли ей жизнь, но ценой того, что она больше не сможет рожать. Я сделал выбор. Нам досталась Натали — живая, здоровая. И Пампкин осталась со мной. Больше мне ничего не нужно.
— Где она?
— Ушла за косметикой, — отвечает Пампкин, подмигивая.
— Ты дразнишь меня, женщина.
— Da, — с хитринкой отвечает она.
Я обнимаю её, крепко, с жаждой, что за шестнадцать лет не ослабла ни на йоту.
— Ты хочешь, чтобы я тебя наказал?
— Da, — её голос становится шелестом желания.
Я поднимаю её, и она обвивает меня ногами. Мы смеёмся. Её платье скользит вверх, обнажая изгибы, которые я знаю наизусть, но от которых каждый раз захватывает дух.
— Ты же знаешь, что происходит, когда ты говоришь по-русски…
— Очень хорошо знаю.
Она взвизгивает, когда я шлёпаю её по попе и несу в спальню.
— Ты отвлекаешь меня от злости... но я не против. Потому что знаю, куда всё ведёт. К тому, что моё лицо окажется там, где мне и хочется быть.
— Мне повезло, — смеётся она.
— Ложись. Раздвинь ноги. Я начну с того, чем хочу закончить.
Она поднимает платье, и я забираюсь к ней на кровать. Когда я сдвигаю ее трусики в сторону, я потираюсь носом между ее складочками и вдыхаю ее запах, прежде чем проделать тот же путь языком и пососать ее клитор. Она теплая, влажная и такая нуждающаяся. Она кладет руку мне на затылок и удерживает меня там, пока я наслаждаюсь ее киской.
Чем дольше мы вместе, тем больше она требует своего удовлетворения, и я жажду этого. Когда она говорит мне, что хочет мой член, я стою по стойке смирно и жду, чтобы доставить ей удовольствие. Когда она говорит мне, что ей нужен мой рот, я падаю на колени. Она моя королева и мой свет, и нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы она была счастлива.
— Внутри меня, — говорит она, отталкивая меня от своей киски.
Я вхожу в нее долгим, сильным толчком, и мы оба стонем от соединения. Прошло шестнадцать лет, а каждый раз, когда мы соединяемся, это по-прежнему прекрасно.
  
— Я люблю тебя, — шепчет она, притягивая меня ближе.
— И я люблю тебя, krasota, — говорю я ей, накрывая ее тело своим, и мы занимаемся любовью.