Борьба за господство (СИ)

Он сидел у окна своей старой квартиры и думал о том, кем был чуть больше года назад. Он помнил свои руки — крепкие от физической работы, помнил монтаж кондиционеров, помнил лицо Юли, с которой собирался связь оставшуюся жизнь: планы на детей, новое жилье, простые бытовые радости, которые тогда казались незыблемыми. Теперь этих людей не было. След простыл, вероятнее всего они погибли или стали плотоядными хищниками.
  
Он провел пальцем по запотевшему стеклу и почувствовал ту самую пустоту, которая не уходит годами. Судьба свела его с Хронофагом, и он изменился до неузнаваемости: телепатия, власть над роем, способность творить целые новые виды, до определенной степени бессмертие
Вместо спокойной жизни, казавшейся полузабытым сном — роль вождя новой нации, лидерство в войне за выживание, необходимость принимать решения, от которых зависит жизнь сотен тысяч людей. Это было не то, что он выбирал, это то, что сделали обстоятельства.
Он думал о семье, о том, что большинство родных и знакомых, скорее всего, исчезли в пламени эпидемии и бомбежек. Иногда он пытался представить их — живыми, не изменившимися и через минуту отворачивался, потому что видение рушилось с первыми подробностями: руины городов, заросшие биомассой здания, улицы, где бродят одичавшие мутанты…
В зеркале его отражение казалось чужим: черты знакомые, но взгляд другой — холодный, расчетливый. Он вынужден был играть роль, к которой не готовился, и играть хорошо. Отдавать приказы, распределять ресурсы, быть путеводной звездой для людей, которые смотрели на него как на надежду и как на повод для ненависти одновременно.
Мысли о том, чем он был и чем стал, шли ровным чередом. Он не жаловался, жалость была бессмысленна. Если раньше он мог потерять работу и найти другую, то теперь не было такой возможности. Оставался выбор простых действий — сохранять людей, сколько возможно, строить общество, которая выживет, не допустить, чтобы остатки цивилизации пали окончательно.
Дождь усилился. Вадим поднялся, снял с кресла висевшую кофту Юли, понюхал ее. Обострившиеся обонятельные рецепторы уловили еле заметные остатки парфюма.
В душе висело чувство вины и ответственности, которое он тщательно скрывал от окружающих и от самого себя. В коллективном поле пронесся импульс, обращенный к альфе от Лидии.
+Вадим, приходи в больницу. Тут есть кое-что интересное.+
+Что?+
+Нужно твое личное присутствие, бесполезно рассказывать.+
+Скоро буду.+
Он вышел из квартиры на улицу и призвал ближайшего прыгуна. Его ожидали в полевом госпитале, который развернули на базе городской больницы. Через пару минут во дворе объявился одиночный прыгун. Крупная туша с бронированной спиной пригнулась, позволяя устроиться сверху. Вадим сел уверенно, за прошедшие месяцы он привык использовать этих созданий как транспорт, поскольку топливо и ресурс техники экономили. Мутант вздрогнул всем телом и одним рывком понесся вперед.
Улицы города пустели уже давно, большинство зараженных по-прежнему оставались в карантине, а те, кто выжил, избегали выходить наружу без нужды. Стекол в окнах многих домов не было, асфальт испещрен воронками и трещинами. Опутавшая фасады вирусная биомасса белела, усыхала и рассыпалась в пыль, вдоль тротуаров валялись редкие трупы ходоков, умерших от прионной чумы. Их тела сородичи не спешили поедать и утаскивать в уцелевшие ульи во избежание дальнейшего заражения. Это сделают санитарные команды из омег, отправив мертвецов на утилизацию в ближайший крематорий.
По опустевшим проспектам, через мосты и дворы мутант двигался легко, перепрыгивая ржавеющие машины со спущенными колесами, завалы кирпича, бетонные блоки. Город пролетал перед глазами словно в смазанной кинопленке: обугленные остовы зданий, черные следы от пожаров. С каждой минутой поездки Вадим чувствовал нарастающую тяжесть, не столько от вида разрушений, сколько от того, что его ждали именно там.
Госпиталь разместили в корпусе старой больницы, которую успели почистить, провести косметический ремонт. Внутри царил полумрак, лампы горели от аварийных генераторов. Запах стоял тяжелый: смесь лекарств, антисептиков, человеческого пота и чего-то прелого.
Там лежали омеги, у которых проявились симптомы прионной болезни. Помещения разделили на блоки, в одном держали тех, кто уже почти не вставал, в другом — тех, кто находился под наблюдением. Даже зная, что шансов мало, Вадим не разрешал эвтаназию.
Иногда происходило необъяснимое: у кого-то болезнь резко уходила в ремиссию на ранней стадии. Таких случаев было ничтожно мало — семь на тысячу заболевших, но даже они давали крохотный повод для надежды. Люди, попавшие в эту статистику, продолжали жить, словно прион просто утратил силу.
Сердце сжалось, когда Вадим шагнул к коридору отдельного блока. Именно туда звали Лидия и Исаев. Еще на подходе он уловил необычные сигналы через ТКТ — слабый зов, примитивный, но странно настойчивый: «„голодно“„, “„холодно“„, “„тепло“», Сигналы походили на зов альф, но были слишком простыми и необработанными. Вадим нахмурился и открыл дверь в палату.
Он открыл дверь и вошел. В центре палаты на кушетке лежала женщина-зомби. Ее тело было зафиксировано ремнями, чтобы она случайно никуда не убежала, но сейчас не пыталась вырываться.
Кожу серого оттенка очистили и отмыли, голову обрили наголо. Лицо сохраняло человеческие черты, лишь слегка вытянутая нижняя челюсть и когти на пальцах левой руки напоминали о ее мутации. Глаза, красные и тревожные, не отрывались от угла комнаты.
Там сидела Лидия, и на ее руках мирно спал младенец. Совершенно обычный на первый взгляд ребенок, если бы не красная радужка глаз, которая сверкнула, когда он чуть приоткрыл веки.
Зомби-мать пыталась поднять руки, но ремни не позволяли. Она не рвалась наружу, не рычала, только тихо стонала и мысленно посылала импульсы, полные тревоги и беспокойства.
Вадим медленно перевел взгляд с нее на Лидию и спросил:
— Что это за ребенок? И какое отношение к нему имеет эта зараженная?
Ответил Исаев. Он стоял рядом, мял пальцами свой халат и говорил тихим, почти усталым голосом:
— У одной из зараженных, проверенных в Сосновом Бору, родился этот младенец. Она родила его сама и заботилась на протяжении трех месяцев, до того, как мы ее нашли. Мы думали, это невозможно, но вот результат.
Лидия перебила его:
— Эта женщина отличается от других ходоков. Мутация у нее протекала иначе: без опухолей, без сильных деформаций. По логике она должна была перейти во вторую стадию и стать развитой, но трансформация остановилась. Беременность сыграла роль тормоза. Обычно в таких случаях происходят выкидыши, но здесь Хронофаг пошел иным путем.
Она прижала младенца к себе и продолжила уже с подчеркнутой важностью:
— Набор генов у ребенка соответствует характеристикам для формирования нового альфы. Не мутировавшего человека, а рожденного альфы.
Вадим невольно шагнул ближе. От младенца периодически исходил едва ощутимый зов — инстинктивная просьба о защите, тепле, покое. Пророк задержал дыхание, вглядываясь в это маленькое существо, в котором ощущалось нечто большее, чем просто жизнь.
— Чудеса!
Исаев, заметив, как Вадим вглядывается в ребенка, осторожно поднял руку, словно пытаясь удержать внимание Пророка.
— Ты должен понять, -начал он, подбирая слова. — Этот случай уникален. Ты и Скрипач стали альфами через мутацию уже сформировавшегося организма. По сути, Хронофаг перестраивал готовое тело, внося в него изменения, комбинируя случайные мутации и адаптации. Это как пытаться модернизировать старую машину: можно прикрутить турбину, усилить подвеску, поставить новые тормоза, но исходная конструкция остается хрупкой, со своими слабостями. Вон Скрипач стал психопатом, уничтожившим всех, до кого дотянулся…
  
Лидия подхватила, ее голос звучал более уверенно, почти ликующе:
— А здесь другое. Этот младенец изначально «„собран“» практически с нуля под задачу быть альфой. Никаких компенсаторных изменений, никаких опасных побочных эффектов, никаких разрывов между старым и новым. Каждая клетка, каждый ген изначально рассчитан на то, чтобы выполнять функции, которые у тебя, Вадим, или у Скрипача приходилось вырывать из организма силой.