Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Но нам это к чему? Кто последние полсотни лет посылал гвардию в бой? Напомните мне, господа, такую войну, где не хватило бы одних армейских?
– Если не ошибаюсь, в Южнокитайском конфликте гвардия участвовала, – заметил стройный, как девушка, Пршевицкий‑Ганевич, брезгливо пытавшийся выковырнуть прутиком из глубокого протектора ботинка нечто малоаппетитное: незадолго до привала эскадрон пересек выгон, густо «заминированный» сытыми чухонскими коровами.
– Ха! Нашел что вспомнить! Там участвовала гвардейская а‑ви‑а‑ция! – по складам выговорил Ремизов. – И заруби себе на носу, поклонник Мицкевича, – всего два полка. Не из столичных притом.
– Ну, мы тоже имеем некоторое отношение к воздуху…
– Угу. Тоже летаем, но низэнько‑низэнько, – саркастически вставил Рейгель. – Как говорит наш фельдфебель Панасюк.
– И все равно, – никак не мог согласиться унтер‑офицер. – Я понимаю строевые упражнения, выездку, прочее… Это наш хлеб, так сказать. Но к чему мне ковыряться в моторе броневездехода? На это есть техники.
– И в бою ты тоже будешь ждать техника?
– В каком бою? О чем я тут талдычу битый час?…
– Подъем! – донеслось до спорщиков, и они нехотя начали вставать, отряхивать камуфляж и разбирать составленные в пирамиду автоматические карабины, беззлобно переругиваясь и толкаясь, будто мальчишки. Кто‑то сцепил карабины Пршевицкого и Рейгеля антабками, и теперь они безуспешно пытались отделить один от другого, понося последними словами младшего унтера Никольского. Этот великий мастер на подобные шуточки теперь скалил зубы вне сферы досягаемости их кулаков и давал «дельные» советы вроде того, что одному следует закинуть свой карабин за правое плечо, а второму – за левое и так, в виде сиамских близнецов, следовать до лагеря.
– Эскадрон, стро‑о‑ойся в колонну! – пробежал мимо них корнет, подтянутый и свежий, как всегда, будто только что вместе со всеми не отмахал пару десятков верст, но заметил непорядок и вернулся. – Вот так это нужно делать. – Несколькими точными движениями он расцепил карабины и поочередно вручил хозяевам. – Как вы умудрились зацепиться? Это же суметь нужно… Придется в лагере потренироваться составлению оружия в пирамиду. В строй, в строй…
И легкой серной унесся дальше.
– Дошутился? – с упреком в голосе спросил Никольского Пршевицкий‑Ганевич и повесил оружие на плечо. – Вот не было печали, теперь железяки эти тренироваться составлять.
Проклиная на чем свет стоит корнета Бежецкого, гвардейцы поплелись к уже построившемуся в походную колонну эскадрону…
* * *
– К вам можно, корнет?
Не дожидаясь ответа, на пороге Сашиной «кельи» вырос он – краса и гордость лейб‑гвардии уланского полка поручик Вельяминов собственной персоной.
– Да‑да, – запоздало ответил Бежецкий, следя с тщательно скрываемой завистью (ему этому никогда не научиться!), как князь небрежно стягивает с аристократически изящных рук лайковые перчатки, непринужденным жестом смахивает с продавленного кресла воображаемую пылинку и наконец усаживается, небрежно закинув ногу за ногу.
С Дмитрием Аполлинарьевьичем, а попросту – с «нашим князем Митей», Александр познакомился буквально через пару дней после своего зачисления в полк. Поручик Вельяминов, закончивший то же самое Николаевское училище несколькими годами раньше – увы, однокашниками они не были, – подвизался таким же младшим офицером, только не во втором, как корнет, а в первом «привилегированном» эскадроне. И судя по всему, совсем не рвался делать карьеру, равно как не манкировал повседневными обязанностями.
Отпрыск некогда влиятельного, но и теперь не лишенного благожелательности Государя рода, он был истинной душой компании, заводилой всяческих приключений и организатором холостяцких пирушек, не опускаясь при этом ниже определенного предела, им же самим и отмеренного. Сашу он заметил сразу, благодаря служебному рвению последнего, более подходящему для выходца из низов, чем для «белой кости». Выделил и отметил, поскольку сам с некоторым презрением относился к великосветским шалопаям, мнящим военную службу неким мимолетным эпизодом своей пресыщенной удовольствиями жизни. А дружба их началась вовсе не с достопамятной вечеринки в честь поступления молодого офицера в полк. А несколькими днями раньше, когда поручик, ведущий своих подопечных на строевые занятия, нос к носу столкнулся с перемазанным грязью (лето выдалось сырым, и низменная местность никак не хотела высыхать) незнакомцем в съехавшей набок каске, командовавшим несколькими десятками таких же грязных, но вдобавок еще тихо матерящихся про себя солдат. А вечером того же дня Вельяминов резко оборвал на полуслове князя Лордкипанидзе, принявшегося за бильярдом в свойственной ему пошловатой манере, в красках расписывать ту же картину…
– Чем это вы заняты, Александр? – Князь, не меняя позы, протянул руку – благо крошечные размеры Сашиных «апартаментов» позволяли это сделать чуть ли не с любой точки помещения – и ловко отобрал у засмущавшегося корнета пухлый том, который тот штудировал, пользуясь свободным временем. – Ба‑а‑а! Жизнеописание Евгения Савойского! Да еще на французском! Похвально, похвально…
– Да вот, – еще больше стушевался Бежецкий. – В училище все как‑то не удавалось, а тут, оказывается, обширная библиотека…
– Естественно. – Вельяминов небрежно швырнул книгу на стол, умудрившись не сбить при этом ничего, там находящегося. – Молодые офицеры частенько приезжают со своими книжными собраниями, тщась приобщиться к воинской премудрости предков, а потом… А потом дарят сии сокровища полку. Вы не забыли, мой друг, – резко сменил он тему, – какой сегодня день?
– Пятница, – пожал плечами корнет.
– Вот именно, вот именно… Но непременно запамятовали, о чем я вам говорил в прошлую пятницу.
– О чем? – наморщил юношески гладкий еще пока лоб Александр. – Извините…
– Надо заметить, юноша, – Дмитрий Аполлинарьевич был всего лишь на пять лет старше своего визави, но его добродушное «юноша» или «мальчик мой» никогда не встречало противления у последнего, вероятно, сказывался жизненный опыт, которым Бежецкий пока еще был не слишком богат, – что память ваша весьма избирательна. Бьюсь об заклад, что спроси я сейчас что‑либо из воинского артикула или похождений того же принца Савойского – вы ответили бы без запинки, а вот мое недельной давности предложение, будучи к службе не относящимся, абсолютно выветрилось у вас из головы. Я прав?
Конечно же, князь был прав. Саша сейчас лихорадочно перебирал в уме, к какой хотя бы области относилось то самое предложение. Очередная вечеринка? Чей‑то юбилей? Поездка в Санкт‑Петербург, благо ничего экстраординарного в выходные не предвиделось? Хранящий массу первостепенно важной (а также второ‑ и третьестепенной) информации мозг в этом отношении был девственно чист.
– Неужели, – попытался он робко пошутить, чтобы только не молчать, – вы в прошлую пятницу вызвали меня на дуэль?
– Оригинально… – протянул Вельяминов, возведя очи горе. – Весьма оригинально… Увы, если бы я вызвал вас на дуэль в прошлую пятницу – один из нас уже лежал бы на кладбище или, в лучшем случае, в госпитале, а другой – сидел до суда под домашним арестом. Я видел вас на стрельбах и не обольщаюсь по этому поводу, да и сам не мазила. Дуэль, чтобы вы знали, в отличие от мести – горячее блюдо. И повара обычно стараются, чтобы повод не остыл… Но довольно о грустном. Поскольку вы, сударь, страдаете ранним склерозом, я с прискорбием сообщаю вам… – Поручик выдержал эффектную паузу и закончил: – Мы с вами едем на бал. Срочно мыться, бриться, приводить себя в порядок – у вас ровно два часа…
* * *
– Видали, господа? – Старший унтер‑офицер Ремизов, не оборачиваясь, кивнул приятелям на что‑то находящееся у него за спиной. – Наш Держиморда тоже приволокся.