Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Зачем армейцу носовой платок? – басил могучий Ардабьев, отныне – поручик какого‑то номерного полка в Екатеринбургском наместничестве. – Мы, сапоги, как известно, в портянку сморкаемся… А вообще‑то был у меня платок, только Карлушка его куда‑то зарыдал.
– И мой… И мой… – раздалось сразу с двух сторон.
– Вы выбрали совсем не те войска, барон, – оторвал наконец от Бежецкого фон Тальберга Володька. – Право, вам, сударь, приличнее было бы идти в морские офицеры. При вашей склонности разводить сырость – самое то место.
– Что делать, что делать, мой друг, – ничуть не обиделся драгун. – Мы, немцы, так сентиментальны… А вообще, господа, – ни к селу ни к городу ляпнул он, – женщин действительно не хватает. И цыган.
– Фон Тальберг! Ты наговариваешь на себя. Какой же ты немец, если тебя, выпимши, тянет к цыганам? Сашка в сто раз больше похож на немца. Граф, вас ведь не тянет к цыганам?
– Цыгане! – подскочил на заднем сиденье автомобиля задремавший было князь Гогелидзе. – Господа, а ведь это мысль! Поедемте к цыганам, господа!
– Вас иногда посещают дельные мысли, князь, – похвалил снова уронившего могучий кавказский нос приятеля Бекбулатов. – Действительно, а не закатиться ли нам к цыганам?
– Вы мимоходом выиграли в рулетку, князь? – поинтересовался Сальский, картинно облокотившись на дверцу авто. – То‑то, я смотрю, вы частенько отлучались из‑за стола.
– Что ты, Игорь! Играть мне матушка запрещает. Но…
Владимир сорвал фуражку и швырнул в нее скомканную купюру.
– Эх, пропадай сабля на заказ! Обойдусь казенной первое время. Раскошеливайтесь, господа!
Фуражка пошла по рукам, наполняясь банкнотами разных достоинств.
– Я не могу, господа! – швырнул в общий котел золотой империал успокоившийся было фон Тальберг. – Рыдания жгут мне грудь! Как мне горько расставаться с вами!
– Дайте платок барону…
– Какой, черт возьми, платок? Салфетку и ту половой на выходе отобрал!
– Пусть рыдает в ваш мундир.
– Бежецкий, подставьте плаксе правое плечо – у вас там погон сухой. Это будет по‑христиански…
– Возьмите, сударь, – серебряным колокольчиком прозвенел над ухом Александра ангельский голос. – Он чистый, возьмите же…
Александр обернулся и обмер: позади него стояла девушка такой красоты, какой просто не может быть у существа из плоти и крови. И это небесное создание ручкой, затянутой в полупрозрачную кружевную перчатку, протягивало ему невесомый платочек. На какой‑то миг пальцы молодых людей соприкоснулись и…
– Очнись, Саша! – Бекбулатов похлопал по плечу друга, неотрывно глядевшего вслед отъезжающему «Руссо‑Балту». – Эта птичка не для нашего курятника. Скрепи сердце и вернись на грешную землю.
– Я ее знаю, – пробасил могучий Ардабьев. – Это дочь товарища железнодорожного министра Головнина. Настенька. Пардон, Анастасия Александровна.
– Только не говорите, мон шер, что вас с ней что‑то связывает! – подколол великана Бекбулатов, деликатно подергал намертво зажатую в руке друга кружевную тряпицу и, поняв, что извлечь ее невозможно, отступился. – Я готов поверить во все, что угодно, вплоть до вашего родства с королем Швеции… А что такого, господа? Викинги легко добирались до родины нашего Гаргантюа![39]
Но в такую невероятную возможность…
– Вовсе нет, господа, – засмущался силач. – Просто одно лето папенька снимал дачу под Гельсингфорсом неподалеку от их дачи и…
– Так ты, Леонид, своими глазами видел сию нимфу загорающей? Или даже купающейся? Не томи, расскажи, как она! Мы все внимание! Право же, господа, давайте попросим!
– Нам было по десять лет, балбес, – надулся простодушный Ардабьев.
– А это ничего не меняет! На Востоке в этом возрасте девушка уже может выйти замуж. Да‑да, Леонид. Это непреложный факт. Не томи, как она?
– Ты иногда просто несносен, Володя, – досадливо махнул рукой поручик и грузно уселся в автомобиль, качнувшийся под его весом.
Гусар тут же потерял интерес к этой истории, тем более что в своих шуточках и подколках он знал меру, а его лучший друг смотрел вслед давно скрывшемуся авто, уносящему красавицу, ТАКИМИ глазами.
– Так мы едем к цыганам, господа?
Юные офицеры загомонили и принялись рассаживаться по терпеливо ожидавшим экипажам. Остался стоять один лишь Бежецкий, так и не выпустивший из руки платочек.
– Ты едешь? – тронул его за плечо Бекбулатов. – Или как?
– Или как, Володя, – покачал головой Саша. – Вы уж без меня.
– Влюбился, – констатировал гусар. – Не могу одобрить, конечно, но… Как знаешь.
Кавалькада медленно покатила прочь, и Александр расслышал сквозь приоткрытое окно автомобиля, как голос Сальского затянул:
– Когда б имел златые горы…
– И реки полные вина… – подхватил могучий хор.
Платочек действительно был невесом и пах фиалкой…
* * *
– Право, господа, – старший унтер‑офицер Ремизов, развалившись на травке, покусывал травинку, любуясь величаво проплывающими в небе облаками. – Откуда на нашу голову свалился этот Цербер?
– Цербер, Константин, страж подземного царства, – лениво поправил приятеля рядовой Чарушников, пользующийся краткими минутами отдыха, чтобы если не подремать, то хотя бы посидеть в расслабленной позе, привалившись к стволу березки спиной. – И свалиться на голову не может никак. Нашему больше подходит называться драконом.
– Дракон, Цербер… – младший унтер Рейгель, как всегда, был резок в суждениях. – Обычный Держиморда. Только что из Пажеского корпуса, вот и выслуживается, проявляет рвение.
– Я слышал, что он из Николаевского, – заметил Ремизов.
– Тем более. Значит, лучший из лучших. И здесь хочет быть таким же.
– Не получится. Здесь все лучшие из лучших.
– Ну да. Особенно ты.
– Кроме шуток, господа. К чему нам все эти экзерсисы? Марш‑броски, стрельбы, десантирования… Мы гвардия или нет?
– Видишь ли, Костя, – Чарушников не желал открывать глаза ни в какую, – мы – гвардия боевая. А в современной войне на конях да с пиками наперевес в атаку не очень‑то поскачешь.
Второй эскадрон лейб‑гвардии Ее Величества уланского полка традиционно, еще в конце мая переведенный из Санкт‑Петербурга в летние лагеря под Гатчину, отдыхал после изнуряющего марш‑броска. И уж традиционным этот марш‑бросок назвать было нельзя. Не привыкли бравые гвардейцы, предвкушавшие приятное времяпровождение на лоне природы, к такому вот экстриму. А все новый младший офицер, только что прибывший в полк.
Уланы, навьюченные по полной выкладке, сбрасывали жирок ударными темпами и глухо роптали. Ладно бы хоть гоняли одних лишь гвардейцев из простолюдинов – этим сам бог велел. Но юный корнет, несомненно метящий если не в Бонапарты, то в графы Суворовы‑Рымникские определенно, не щадил и «белую кость» – своих собратьев по дворянскому сословию. Несколько гвардейцев, отдыхавшие отдельно от остальных – выходцев из крестьян, горожан, купеческого сословия, студенчества, относились к элите эскадрона. Дворяне из пусть не знаменитых, но старинных родов, польский шляхтич и два остзейских барона сдружились с самого поступления в гвардию и на остальных смотрели свысока. И уж их‑то командир эскадрона штаб‑ротмистр Обручев напрягать точно не стал бы. Но вот незадача: убыл Викентий Владимирович в отпуск на родину по семейным делам. Не то помер кто‑то из его родни, не то тяжко заболел… А поручику Констанди дела не было до забав юного Ганнибала – он, пользуясь каждым удобным моментом, штудировал науки, поскольку по достижении должного чина намерен был поступить в Академию Генштаба. И уж совсем сквозь пальцы глядели на чудачества корнета старшие офицеры, справедливо полагавшие, что молодость – болезнь, которая лечению не поддается, но сама собой с возрастом проходит. Перебесится и остынет, а погонять немного засидевшихся за зиму «нижних чинов» полезно, как на это ни посмотри.