Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
11
Путешественники, справедливо решив, что на землях Речи Посполитой Московской им делать совершенно нечего и попытка «срезать» маршрут лишь повредит здоровью, направились на восток кружным путем. Сначала они планировали верхами добраться до Азова (здесь его называли Азау), находившегося во владениях крымского хана, оттуда подняться вверх по течению Дона до поселения Зурсу, расположенного почти на месте Калача‑на‑Дону, затем сушей через междуречье Дона и Волги до Сарысу (Царицына) – довольно крупного центра Калмыцкого ханства и вверх по Волге добраться до Лебербурга‑на‑Волге, пограничного маркграфства Восточной Германской империи. А уж в Восточной Германии… Европа все же, хоть и за Волгой: железнодорожное сообщение там, по утверждению Войцеха, должно быть на высоте!
Вызывавшая особенные опасения первая часть «мусульманского» маршрута была пройдена на удивление легко: казачье золото, неевропейская внешность Владимира, а также некоторое знание татарского языка (на уровне «твоя моя не понимай»), вынесенное из детства, частью проведенного в поместье деда среди слуг‑мусульман, открывали все пути… Пришлось, конечно, чтобы оправдать очень неважное умение говорить «татарчи», представляться то турком из Истанбула, то каким‑нибудь боснийцем, но в целом с рук сходило. Первое обстоятельство в здешних местах, где не торговал, наверное, только слепоглухонемой от рождения, при желании, похоже, могло легко заменить и второе, и третье, и еще десяток. Саблю, тоже, кстати, трофейную, турецкую, которую презентовал Бекбулатову перед расставанием Голопупенко, не говоря уже о совместном с Минькой Королевым творении, автомате, применять пришлось всего несколько раз, да и то больше как психическое оружие… Азов, тьфу, Азау, торговый порт Крымского ханства, так сильно напомнил Владимиру хорошо знакомую ему Одессу, что, расслабившись на местном привозе, он едва не проворонил общие с Войцехом средства, находившиеся большей частью в кошельке, уже вытащенном из просторных шаровар ловкими пальцами мальчишки‑карманника. Слава богу, навыки, полученные в Корпусе, оказались как нельзя кстати, и уйти жулику удалось недалеко… Помня, что за первую кражу по. местным суровым законам отрубают кисть правой руки, а за вторую – голову, причем без всяких скидок на возраст, пацана, наградив увесистым подзатыльником, он отпустил на все четыре стороны, заворчавших было оборванцев – скорее всего, «крышу» воришки – успокоил, продемонстрировав на четверть извлеченный из ножен дамасский клинок, а от местных стражников откупился несколькими полустертыми акче. Пшимановскому повезло меньше: его наручные часы будто растворились в воздухе совершенно для него незаметно в тот самый момент, когда он пытался жестами договориться с веселым белозубым торговцем о покупке какой‑то совершенно бесполезной в хозяйстве безделушки…
Бекбулатов проснулся от тупой боли в затекших мышцах, духоты, пронизанной сложным букетом отвратительных запахов, и непрекращающейся качки, от которой желудок то и дело подкатывался к горлу, будто желая самолично удостовериться в причине подобного дискомфорта. Ко всему прочему мучительно ныла голова, отзывающаяся на любое движение, даже поворот глазных яблок, очередным фейерверком боли.
В помещении царил почти непроницаемый мрак. Показалось на миг, что они с Войцехом по‑прежнему на борту «Ягеллончика», болтающегося сейчас в грозовых тучах над морем на пути в Турцию… Что‑то прилично штормит…
Стоп! Какая еще Турция? Какой дирижабль?
Морщась от разрывающей голову боли, Владимир рывком сел на своей жесткой постели и тут же зашипел сквозь зубы, врезавшись лбом во что‑то твердое. К сожалению, явственно видимые искры, дождем посыпавшиеся из глаз, ни на миг не озарили окружающего. Многоэтажное ругательство, в котором энергичные гусарско‑жандармские мотивы выгодно оттенялись вычурными польскими оборотами и скреплялись сочными малороссийскими образчиками скабрезности, почерпнутыми в Сечи, увы, ни на один люкс не добавили освещенности. Оно имело только один положительный результат: где‑то неподалеку заворочался еще кто‑то живой, совершенно невидимый в темноте, но тоже огласивший душное темное пространство серией невнятных причитаний на непонятном языке. Тут же откликнулся еще один, потом сразу двое, и через минуту все вокруг гудело от неразборчивого бормотания, всхлипываний и детского плача. Штаб‑ротмистр даже не пытался напрягать мучительно ноющие извилины, чтобы разобрать слова, так понимая, что вряд ли неразличимые в темноте соседи спросонок радуются жизни.
Разноголосая какофония, естественно, особенной приятности отвратительному самочувствию Бекбулатова не добавила, и он решил, что не будет слишком уж невежливым, если покинет чрезмерно горластых спутников «по‑английски» и переберется куда‑нибудь в более удобное, а главное, менее шумное и вонючее место.
Увы, попытки нащупать выход ни к чему не привели, более того: Владимир с изумлением понял, что его руки и ноги скованы чем‑то вроде кандалов, соединенных тонкой, но прочной цепочкой, не слишком мешающей движениям, но, тем не менее, изрядно ограничивающей свободу. Так: куда еще вас угораздило вляпаться, господин штаб‑ротмистр?
Никаких воспоминаний о предшествующих событиях решительно не наблюдалось, лишь какие‑то обрывки тягучей восточной мелодии, размытые видения полуобнаженных ритмично извивающихся женских тел, маслянисто поблескивающих в красноватом полумраке, тяжелый запах незнакомых благовоний, дурманящий голову…
Кто‑то лихорадочно задергал Бекбулатова за одежду, и он выпал из своих горестных раздумий на грешную землю, вернее, в какой‑то неудобный и неприятный закуток этой самой земли.
– Это вы? – спросил он, напряженно вслушиваясь в темноту.
– Да, это я, Вой… – горячо зашептал ему на ухо знакомый голос.
– Тесс… Не нужно имен…
Оказалось, что Пшимановскому память если отшибло, то далеко не полностью. Его сбивчивый рассказ помог Владимиру освежить в памяти события вчерашнего дня и особенно вечера…
«Уважаемый господин Бекбулат… Конечно, я буду счастлив подвезти столь уважаемого негоцианта, Тем более что нам по дороге… – Малоподвижными оглушенными рыбинами всплывали в памяти обрывки льстивых речей вертлявого капитана моторно‑парусной фелюги, найденной после длительных поисков в дальнем конце причала среди прочих, не внушающих доверия суденышек, одинаково ловко приспособленных и для каботажного плавания, и для реки, и для морских переходов. – Нет‑нет! Какие деньги! Почту за честь!.. Не желал бы уважаемый Бекбулат со своим спутником приятно провести время до отплытия… Да‑да, моя „Роксолана“ отправляется на рассвете, и мы успеем…»
Вот тебе и плавание! Действительно бесплатно, но зато в трюме и со скованными наручниками руками… Что там рассказывали запорожцы о работорговле в Крымском ханстве, официально запрещенной под страхом немедленной казни, но благополучно процветающей и освященной многовековой традицией?..
В том, что они с Войцехом заперты в трюме невольничьего судна, идущего в открытом море, штаб‑ротмистр не сомневался ни минуты: сквозь приутихшие мало‑помалу голоса товарищей по несчастью, продолжавших жаловаться друг другу на судьбу, явственно слышалось постукивание слабенького керосинового движка, крики чаек и плеск волн за бортом. Интересно, далеко «Роксолана» успела отойти от берега? И куда направляется?.. Если «живой груз» предназначен для невольничьих рынков Стамбула, то прошли ли уже Керченский пролив, или как он тут называется?..
– Ну, Фарук‑ага, – припомнил Бекбулатов имя капитана‑предателя. – Попляшешь ты у меня! Только попадись мне в руки…
– Ага, – безнадежным тоном добавил Пшима‑новский: его по‑прежнему не было видно в темноте, но Владимир готов был даже наощупь нарисовать по памяти вечно унылую физиономию. – Пьяный да связанный…
Мало того что мы заперты здесь – так еще и руки скованы… У вас что: случайно завалялась в кармане ножовка или, на худой конец, напильник?
Естественно, все карманы у князя были девственно пусты, в чем он давно уже имел возможность убедиться, но отсутствие слесарного инструмента его как раз не очень огорчало…