Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Вы бы хоть веревку тогда к нему привязали, что ли! – всплеснул руками Михаил Абрамович. – Покрепче!
– Знал бы где упасть, – сермяжной мудростью ответил на академические нападки Борцевич, отцом которого был рабочий Путиловского завода, – соломки б постелил…
В дискуссию о методах спасения вездехода вступили все, включая казаков, причем если «высоколобые» выступали за то, чтобы «тянуть и никаких гвоздей!», то более приземленные предлагали сложные технические решения, требующие длительной подготовки и чуть ли не создания из подручных материалов второго робота‑спасателя. Самое радикальное средство предложил Алеха Маятный, уже заработавший премию в размере месячного жалования за отличие при вскрытии артефакта. Бесшабашный казак вызвался просто‑напросто сбегать туда, да и все! Не за так, конечно…
Вспомнив, сколько ему приходилось за свою военную карьеру отписываться и оправдываться перед штабными чинушами то за потерянный каким‑нибудь сопливым первогодком автомат, то за радиостанцию, сгоревшую вместе с подбитым бэтээром где‑нибудь в ущелье, Бежецкий склонялся уже к Алехиному варианту, когда всех выручил незаменимый Тунгус.
Приспособив на конце той же оглобли, которой баламутил зыбучую твердь, скрученную из проволоки «кошку», он, бесцеремонно растолкав всех, снова погрузил ее в камень, поворочал там пару минут, что‑то беззвучно шепча про себя, и, оскалив в улыбке мелкие зубы, пихнул плечом Александра:
– Помогай тянуть, капитана!..
* * *
По бокам разбитого многочисленными гусеницами до состояния щебенки асфальтового полотна, переметенного длинными морщинистыми барханчиками песка, тянутся и тянутся безрадостные желтые холмы, поросшие редкой, тусклой и безжизненной травкой, колючей, как проволока. Лишь кое‑где унылый пейзаж оживляют черные разлапистые деревца, скрюченные и перекрученные так, что любой скульптор‑абстракционист при виде их удавился бы от зависти. А над всем этим «великолепием» – плоское и бесцветное, словно алюминиевая сковорода, небо, такое же, кстати, раскаленное…
Пот катится ручьем, превратив уже и тельник, и хэбэ под «броником» в противное склизкое месиво, едва ли не булькающее при каждом движении. Представить себя под броней, обжигающей даже сквозь подстеленный под задницу бушлат, в тесной конурке бээмпэ, где уже и так ютятся семеро распаренных парней, не мывшихся неделю, – немыслимо. Но лезть туда нужно. Не просто нужно, а необходимо.
Если вы, лейтенант Бежецкий, предпочтете сомнительное удовольствие дышать пропыленным насквозь горячим воздухом смрадной и темной духовки, то с вероятностью восемьдесят пять к пятнадцати именно вас с аккуратной дырочкой над переносицей, совсем как у ефрейтора Дыгало, которого вы отправляли домой не далее как позавчера, заберет с собой в качестве «груза 200» очередной «Черный тюльпан»… И никакая каска вас не спасет, хоть натягивайте ее на глаза, хоть снимите совсем. Для пули духовского «Бура», легко пробивающего движок «сто тридцатого», ее толстая сталь не большее препятствие, чем алюминиевая фольга пивной банки…
Металлический «затыльник» приклада грохочет по бронированной спине, равнодушно сотрясающегося под Александром на выбоинах стального мастодонта. Не слышат? Еще раз. Ага, ответили! Придется потесниться, товарищи…
Выстрел. Еще один… Снайпер! Снайпер, зараза! Долой с брони! Вниз, под защиту гусениц!
Что за пропасть? Где же кромка борта? Почему темно? Неужели?..
Александр, мокрый от пота как мышь, вскинулся на постели, шаря впотьмах вокруг себя в поисках верного «Калашникова», но под руки, как назло, попадались совершенно посторонние вещи…
Вдали грохнуло еще раз, осветилось окошечко палатки… Палатка?..
Стремительно возвращаясь в реальность, Бежецкий оставил поиски несуществующего автомата и, привычно сунув руку под подушку, выхватил оттуда табельный ва‑льтер, нагретый телом. Махом сунув ноги в ботинки, он перепрыгнул через спросонья ворочающихся в своих спальниках соседей и, с треском рванув держащийся на патентованных липучках полог палатки, выскочил в темень морозной таежной ночи, тут же схватившей распаренное во сне тело сотнями ледяных коготков, разбежавшихся под рубашкой.
В зоне артефакта разгоралось багровое пламя, на фоне которого метались какие‑то темные тени. Скорее туда.
В десятке метров от зева полыхал, треща и взметывая в небо снопы искр, костер, видимо щедро подкрепленный бензином, удушливый запах которого стоял вокруг.
– Кто стрелял? – закричал Александр, держа на изготовку пистолет. – Где часовой?
Из темноты выдвинулась бесформенная тень, превратившаяся в Кузьмича, степенного казака из числа конвойных.
– Тунгус стрелял, ваше благородие!
– С чего вдруг? – остывая, спросил Бежецкий, ставя оружие на предохранитель: казак отвечал вполне спокойно, в панику не впадал, значит, и офицеру не след.
– Да привиделось ему что‑то… Крикнул мне: «Зажигай», а сам куда‑то рванул по сугробам. Пальнул еще разок, и молчок. Может, случилось чего?..
Словно в ответ на его слова невдалеке глухо ударил еще один выстрел…
У костра образовался отчаянно зевающий с риском сломать челюсть Алеха Маятный, держащий свой карабин под мышкой, как клюку.
– Что стряслось‑то, Кузьмич?.. Здравия желаю, ваш‑бродь! – спохватился казак, заметив командира чуть ли не в неглиже, но с пистолетом в руках.
– Алексей, принеси‑ка мне мою куртку из палатки, – распорядился Бежецкий. – Шапку тоже не забудь! И фонарь…
Искать впотьмах Тунгуса, однако, не пришлось. Не успел еще весь всполошенный выстрелами лагерь собраться у костра, вооруженный кто чем – от охотничьей двустволки до длинного тубуса от какого‑то прибора, как в круге света появился «пропавший» Тунгус, по обыкновению скаля зубы.
– Пойдем мала‑мала смотреть, капитана! – радушно пригласил он Александра. – Зверюгу, однако, убил.
Метрах в двухстах от костра, зарывшись мордой в испятнанный темной кровью снег, щетинистой грудой, отливающей в мертвенно‑белых лучах фонарей желто‑бурым, лежал здоровенный зверь, больше всего напоминающий огромного, с доброго теленка, волка…
* * *
– Могу сказать одно. – Превратившийся на время из антрополога в патологоанатома Леонард Фридрихович возбужденно потирал испачканные сукровицей руки, не обращая внимания на то, что они затянуты в скрипучие резиновые перчатки. – Это животное уникален есть! Да, да, вундербар! Оно есть неизвестно науке!
Застреленный Тунгусом при попытке выбраться, по его словам, из недр артефакта зверь действительно мало походил на любого известного таежного хищника. Да и с волком, на которого он походил, как показалось вначале, зверь имел мало общего: разве что форма челюстей и общие очертания… Длинные поджарые ноги, приспособленные к длительному бегу, массивные когти, изрядно сточенные обо что‑то твердое, стальные мышцы, лохматая шкура с плотным подшерстком. Все это свидетельствовало в пользу дикого хищника, привыкшего жить не в человеческом жилье, а под открытым небом. Но тут же вислые, как у спаниеля уши, короткий обрубок хвоста… Парадоксальным оказалось то, что хвост зверюге никто не обрезал ни в щенячьем возрасте, ни позже – он изначально был таким, как у странных кошек, обитающих на британском острове Мэн.
Обладал таинственный пришелец из «потустороннего мира» потрясающей живучестью: даже пробитый четырьмя пулями, одна из которых засела глубоко в массивном черепе, другая перебила мощный хребет, а две оставшихся тоже не пропали даром, зверь жил еще какое‑то время после того, как его окружила взволнованная толпа ученых. Судорожно дыша, истекая кровью и почти по‑человечески постанывая, зверь перестал хрипеть только когда Бежецкий разрядил ему в ухо свой пистолет, вопреки негодующим воплям «научников». Но еще долгое время после этого акта милосердия огромные лапы продолжали сжиматься и разжиматься…