Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)

«Хоревский общепит» – значилось выпуклыми металлическими буквами на округлом боку тумбы.
Изучение клавиатуры, видневшейся над окошком, заняло всего несколько минут.
– Чем черт не шутит! – Палец Конькевича утопил засветившуюся мягким зеленым светом клавишу с надписью «Бархатное уральское», и в окошечке с мелодичным звоном неизвестно откуда появился такой же, как у давешнего прохожего, стакан с темно‑янтарной жидкостью, украшенный пенной шапкой.
  
Схватив тут же подернувшийся матовой пленкой испарины сосуд, Жорка припал к его краю, опростав одним глотком больше чем наполовину. Когда же он, отдуваясь, оторвался, неопрятная щетина над верхней губой превратилась в пышные белоснежные усы.
– У‑ф‑ф! Налетай, ребята, – пивко классное! Сто лет такого не пил...
Не выпуская из руки бокала, он нацелился пальцем на клавишу с надписью «Пльзеньское», но приятный женский голос сообщил ему:
– Пиво является спиртным напитком и не рекомендуется к употреблению в больших дозах лицами, не достигшими двадцати одного года, особенно в данное время суток.
– Ты меня еще учить будешь, дура железная! – обиделся Конькевич, допивавший пиво. – Тоже мне: нашла подростка!
– Не ругайся. Сказали несовершеннолетний – значит, несовершеннолетний! – Николай отстранил Жорку от автомата, мимолетно задумавшись над рядом клавиш, сулящих приятные неожиданности.
Полчаса спустя, наблюдая за постепенно гаснущими в доме напротив окнами, путешественники смаковали пиво разных сортов, заедая его солеными сухариками, раками и прочими пивными атрибутами, которыми автомат щедро поделился из окошечка на противоположной стороне.
– Да‑а... – протянул Чебриков, подставляя связанному Кавардовскому стакан так, чтобы тому было удобнее пить. – Неужели прав был этот теоретик Маркс? Не представляю себе, что должно было случиться...
– Скорее уж не Маркс, а Никита Чудотворец. – Николай, отщипнув перышко великолепной воблы, с банальным «кис‑кис‑кис» протянул его Шаляпину. Ополовиненный бокал с «Ячменным колосом» он поставил рядом с собой на скамейку, в доску которой была глубоко врезана старая как мир формула: «Викентий Т. + Аленушка И. = Л...»
– Кто это такой?
– Не слушайте его, граф, хохмит по привычке!
Валя, отказавшись от всех расхваливаемых мужчинами сортов пива, выбрала клубничную газированную воду.
– Никита Чудотворец – это Никита Сергеевич Хрущев. Он в свое время американцев пугал, стуча в ООН по трибуне ботинком, все пространство до полярного круга засеял кукурузой, а нам обещал к восьмидесятому году коммунизм... К девятьсот восьмидесятому, естественно...
– Да тут, похоже, уже лет двадцать как наслаждаются принципом: «От каждого по способностям, каждому – по потребностям». – Жорка, не обращая внимания на увещевания автомата, почему‑то упорно считающего его недостойным теплой мужской компании (заказы Чебрикова и Александрова никаких возражений не вызывали), нацедил себе «Кочкарского №2». – Николай, прекрати кормить кота соленым! Обопьется ведь потом!
– Кстати, – он повернулся к ротмистру, – это не...
– Нет, это не мой мир, – отчеканил ротмистр, покрутив немного в пальцах опустевший стакан в поисках мусорной урны, но не найдя, поставил его у ножки скамейки и теперь зачарованно наблюдал, как прозрачный сосуд тает без следа с легким шипением. – Ничего общего...
– Союз нерушимый республик свободных... – затянул кто‑то хорошо поставленным мужественным баритоном за ближайшим поворотом. – Сплотила навеки великая Русь...
Как ни привлекателен был коммунистический мир с дармовым пивом и воблой, но оставаться здесь или даже задерживаться надолго не захотелось никому. «Аннигилировав» свои стаканы, путешественники построились в походный порядок и направились в ту сторону, куда указывала синяя стрелка, как всегда загадочным образом возникшая на карте, по‑прежнему ветхой на вид, но теперь не поддающейся даже лезвию ротмистрова кинжала, которым он легко, словно карандаш, затачивал железные гвозди.
Минуя гостеприимный ларек, Чебриков вдруг, повинуясь какому‑то необъяснимому чувству, мутной атавистической волной поднявшемуся из глубины сознания, выхватил свой «Дюрандаль» и на глазах ахнувших от неожиданности спутников наискось рубанул по золотистому боку будочки.
– Ячменное пиво является ценным высококалорийным диетическим продуктом, обогащенным витаминами, ферментами и микроэлементами, – укоризненно сообщил ему автомат, которому лезвие меча не причинило ровно никакого вреда, отскочив, словно детская сабля от резинового меча. – Необходимыми для нормальной жизнедеятельности человеческого организма...
  
 * * * 
– Похоже, прорвало... – стараясь не слишком сильно высовываться из скрывавших его кустов, ротмистр изучал в бинокль картину, расстилавшуюся у подножия холма, на котором «окопались» путешественники после перехода из коммунистического мира. – Не было ни гроша, да вдруг – алтын...
Внизу насколько хватало глаз жизнь кипела – на изрезанной на правильные разноцветные прямоугольники равнине, уходившей к вздымавшимся на горизонте горам, буквально яблоку негде было упасть.
Тысячи, если не десятки тысяч, людей, сверху казавшихся муравьями, копошились на зеленых, желтоватых, полосатых или сверкавших, словно осколки зеркала, упавшего с огромной высоты, прямоугольниках, напоминая своими экономными движениями заведенные автоматы. По пересекавшим равнину во всех направлениях линиям дорог, судя по рыжему цвету, грунтовых, взад и вперед неторопливо двигались повозки, напоминавшие жуков, и проносились верткие, как тараканы, всадники в разноцветных одеждах, а вся картина смахивала на внезапно ожившую схему какого‑то умопомрачительно сложного механизма или прибора...
– Вы не поверите господа, но большинство этих тружеников почти абсолютно обнажены. Взгляните, Валя!
Ротмистр протянул бинокль стоявшей рядом с ним девушке, но та, зардевшись, отвела его руку.
– Вы неправильно меня поняли, – поправился Чебриков. – Они одеты только в набедренные повязки и какие‑то головные уборы.
Бинокль выхватил невоспитанный Жорка, тут же прилипший к окулярам.
– Очень плохо видно, – пожаловался он, ища и не находя колесико подстройки, обычное у оптического прибора. – Мутное все!
– Там сбоку шпенек, – посоветовал граф, показывая для наглядности пальцем. – Подвигайте его туда‑сюда. Не очень быстро, разумеется...
– Ага! Здорово!
Конькевич увлеченно сопел несколько минут, а затем сообщил:
– Знаете... А ведь эти квадраты – поля. Похоже, рисовые... А сами крестьяне – не то китайцы, не то индусы.
– Удивил, – фыркнул Николай. – Что это поля, даже без бинокля видно. Колхоз, что ли, какой?
– Стоп! А это что такое?
– Где? – Николай выдернул прибор из Жоркиных рук и самостоятельно навел на резкость. – Где именно?
– А вон там, справа от палатки...
Николай перевел бинокль на расписной шатер с развивающимися по ветру длинными вымпелами, располагающийся на небольшом бугорке, словно на острове, и ахнул.
– Что там? Что? – всполошились все остальные.
– Слоны... – протянул Александров, зачарованно, словно во сне, опуская прибор. – Ей‑богу, слоны.
  
 * * * 
Путешественники мучались бездельем второй час, слоняясь вокруг ротмистра, разложившего на обратной стороне «новой» карты, расстеленной на траве, детали явно электронного происхождения, и наровя заглянуть ему через плечо.
  
Чебриков не выражал своего неудовольствия соглядатаями даже жестом, но и со спины было понятно, что задавать какие‑либо вопросы небезопасно если не для здоровья физического, то для духовного – точно.
– Ну скоро все‑таки? – не выдержал первым Конькевич.
Ротмистр смерил его долгим взглядом и произнес веское: