Призраки Гарварда

Она решила, что возьмет конспект у Ранджу – а за это одолжение ей будет вполне легко отплатить. Вместо этого Кади полезла на страничку кафедры физики, поискать больше сведений о профессоре Прокоп. Проверила ее часы приема, отправила ей имейл со словами о том, как приятно было с ней столкнуться, и вопросом, нельзя ли зайти и еще немного поговорить об Эрике. Спустя три черновика Кади все же набралась смелости скопировать адрес Прокоп в строку «Кому», а кнопку «Отправить» кликнула лишь в самом конце занятия. Однако, если отбросить тревоги, Кади впервые с переезда в кампус Гарварда ощутила, что чего-то добилась.
  
Кади и Ранджу влились в поток выходящих и входящих студентов, вынужденных втискиваться во вращающиеся двери Научного Центра, словно враждующие косяки рыб, и дождались своей очереди выплюнуться под яркие лучи солнца. Снаружи Кади тут же окружила толпа. Ранджу отделилась от нее, забирая левее, в сторону Анненберг-холла, столовой для первокурсников, как они постоянно делали после лекции Психо.
– Позовем Андреа с нами? – спросила Кади.
Ранджу распахнула глаза, как бы говоря: «Пожалуйста, не надо».
– Знаю, ты ее не особо любишь.
– Да нет, ничего, валяй. – Ранджу вздохнула: – Надо бы к ней привыкать, наверное.
Кади предпочитала общество Ранджу и не хотела ее раздражать, но было в Андреа нечто, задевающее струны ее души. Она зашарила рукой в сумке в поисках телефона, как вдруг ощутила вибрацию в кармане пальто. На экране светился звонок от абонента «Дом».
– О, погоди секунду, – произнесла Кади, прежде чем ответить. – Привет, пап, я сейчас на обед…
– Это мама, милая.
– Ой. О, привет.
Кади застыла. С тех пор как она переехала в кампус, мать звонила впервые. Каждую ночь Кади ложилась спать, надеясь на ее звонок, но его все не было. В тот же миг на нее обрушился вес того, как же она скучала, – и ужас, что она облажается.
– Как ты? Я не вовремя?
– Нет, я… – Она встретилась с вопросительным взглядом Ранджу и махнула, чтобы та шла вперед. – Ничего, ничего. Как дела дома?
– Пусто.
Ответ ее тронул.
– Я скучаю…
– Заводишь друзей? – заговорила одновременно с ней мать.
– Мне нравится соседка. Она очень классная, Ранджу, только что были на лекции вместе. И я встретила хорошего друга Эрика, британца по имени Никос.
– Никос? Не помню такого, но я в последнее время все забываю. Как ты его нашла?
Кади не видела необходимости рассказывать матери о слежке за ним на прослушивании.
– Это он меня нашел. Услышал знакомое имя и подошел представиться.
– Как мило.
Кади расслышала, как мать шмыгнула носом, и у нее оборвалось сердце. Она решила умолчать и про знакомство с профессором Прокоп.
– Все в порядке, мам. Приятно встретить людей, которые его знали. Это как поддержка. Здесь лучше, чем ты думала.
Что пока не было совсем правдой, но Кади в этом нуждалась.
– Хорошо. – Мать, казалось, взяла себя в руки. – И как твое психическое состояние?
– В смысле? – Кади напряглась, чувствуя, в какое русло сворачивает разговор. – Мам, испытывать тревогу, когда ты первый раз в университете, это нормально.
– Я понимаю, первый переезд в студгородок – колоссальное дело для кого угодно, при любых обстоятельствах. А у тебя обстоятельства особые. Ты сейчас ранима.
– Мы все ранимы, мы все скорбим. Не чувствовать себя полностью нормально – это нормально!
– Кади, у тебя был сильный приступ…
– Один раз! – парировала Кади. – И так вышло случайно, то есть… день был очень насыщенный. И я извинилась.
– Я тебя не виню и, честно говоря, жалею, что мы так мало поддерживали тебя этим летом. Боюсь, ты так и не смогла пережить…
– Я живу с этим каждый день! Да, ужасно, да, тяжело, но я по крайней мере пытаюсь. Хожу на учебу, занимаюсь своей жизнью, двигаюсь дальше. Что я еще могу?
– Но Гарвард? Я все равно считаю, что это для тебя перебор.
Слова матери задели за живое. В глубине души Кади не верила, что мать вообще задумывалась, что она способна поступить в такой университет, даже когда ее брат был жив. Мать считала сына гением, а дочь – труженицей. И сомнения матери выводили Кади из равновесия еще сильнее потому, что зачастую она сама их разделяла.
– Я справлюсь. Сегодня я отлично справилась с прослушиванием в хор, завела друга, а семинарский профессор сказал, что никогда не забудет мое имя. Так что вообще-то у меня все прекрасно.
– Хорошо. Я правда рада это слышать, поэтому и позвонила.
Кади старалась не выдать себя слезами.
– Просто пообещай мне кое-что, – добавила мать. – Не сиди там, чтобы что-то мне доказать. Если ты несчастна или, господи упаси, случится новый приступ, возвращайся домой. Я на твоей стороне.
– Мне так не кажется.
– Ну, я над этим поработаю. Но ты пообещаешь?
– Ладно, да, обещаю. Мне пора, люблю тебя, пока.
Кади сбросила звонок и задумалась, придется ли ей лгать матери еще четыре года.
  
Глава 7
 
Кади ненавидела, когда мать ссылалась на ее «приступ» – то, как она себя повела на церемонии развеивания праха Эрика. Ей казалось, будто мать тычет ее носом, хотя, возможно, ее просто-напросто с головой окунало в стыд, который она сама в тот день испытала.
Для церемонии родители выбрали озеро Валленпаупак, потому что, пока Эрик и Кади были маленькие, каждое лето арендовали там домик. Все в семье согласились, что этого хотел бы сам Эрик. Кади понятия не имела, что он бы хотел. Она до сих пор не могла представить, что он хотел умереть.
Кади не выпускала Эрика из рук всю трехчасовую дорогу к озеру. В деревянной урне, сундучке из гладкого ореха, который она крепко сжимала, но держала на некотором расстоянии от тела, скорее на коленях. Кади вся изнервничалась, и ее укачивало. Она пыталась смотреть в окно, однако взгляд упрямо падал на сундучок.
Их машина возглавляла караван близких родственников: сразу за ними двигался «Сааб» с дедулей, отцом матери, и его второй женой, Виви; замыкали тетушка Лора и дядя Пит в своем фургоне. Отец Кади вел внедорожник, мать ехала на пассажирском, а рядом с Кади сидела бабушка Глория, или просто бабуля, мать отца, ей было восемьдесят семь, и она слабо слышала. Старость сделала ее маленькой и хрупкой, ремень безопасности задевал ей скулу. Бабуля вообще не хотела его застегивать, но отец Кади настоял. И теперь она сидела тихая и неподвижная – разве что временами оттягивала ремень от высокой тонкой шеи дрожащей рукой, а он упрямо подползал обратно.
Кади ощутила укол боли, думая о том, сколько еще бабуле суждено прожить. Та сидела рядом, и единственным раздражителем, на который она реагировала, был досаждающий ей нейлоновый ремень. В остальном ее тело съеживалось, истончалось, искривлялось, исчезало прямо у них на глазах. Ее жизненная сила была угасающим угольком, но в пепел превратился Эрик.
– Как там дела? – поинтересовалась с переднего сиденья мать.
– Порядок, – машинально отозвалась Кади.
Бабуля не расслышала вопрос, но повернулась, стоило внучке заговорить, и с улыбкой коснулась ее запястья. Пальцы у бабули были узловатыми от артрита, а кожа на руках – тонкой и сухой, но жест оказался теплым, обнадеживающим, и Кади в этом нуждалась – про порядок она соврала.
Сельская местность Пенсильвании выглядела статичной, словно в этом пейзаже единственным движущимся объектом была их машина. Коровы мирно паслись, взмахивая хвостами, чтобы отпугнуть мух. Телята дремали, лежа в траве у ног матерей. Столбики бревенчатой изгороди мерно сменялись друг другом, словно что-то отсчитывали. Кади заметила на перекладине двух грифов-индеек: один сидел клювом к дороге, другой затылком, втянув лысую красную голову в черное тело. Когда внедорожник проезжал мимо, бусинки глаз птицы устремились прямо на Кади, словно гриф знал, что машина везет смерть. Кади сжалась. Она знала, это глупо, но случившееся показалось ей дурным знаком. В ретроспективе так и вышло.