Исчезновения

– Миссис Клиффтон! – зову, стуча в ее дверь. Она открывает, одетая в атласное бальное платье темно-синего цвета, с короткими рукавами и низким декольте, и я думаю, что еще не встречала никого более элегантного.
Увидев меня, она широко улыбается.
– Ох, дорогая. Тебе нравится платье? Ты видела себя? Выглядишь потрясающе.
Она ведет меня в ванную и делает взмах кистью в сторону зеркала. Мое отражение вращается и появляется. Я делаю шаг вперед.
  
Платье подчеркивает мои золотисто-каштановые волосы – реку темной меди, и миссис Клиффтон с помощью плойки завивает их над плечами большими, мягкими волнами. Потом прикалывает к ним веточку серебряных цветов. Мои глаза смотрят на меня из зеркала, серые и яркие, и, хотя я желала бы более эффектных изгибов груди и талии, корсет помогает. Думаю, это из-за того, что я не трачу много времени на разглядывание своего отражения в последние дни, но девушка, которая смотрит на меня из зеркала, выглядит как-то старше.
Миссис Клиффтон красит губы ярко-красной помадой и добавляет вазелина, а потом предлагает их мне. Как только она заканчивает с румянами, наше отражение снова гаснет в пустом зеркале. Она поворачивается ко мне в поисках одобрения, когда звенит дверной звонок.
Я просто киваю и широко улыбаюсь ей, и это заставляет ее улыбнуться.
– Уильям! – зовет она. – Попроси твоего отца подойти к двери!
Я возвращаюсь в свою комнату за туфлями, потом бросаю взгляд с балкона. Приехала Элиза. На ней алое платье, ниспадающее шифоновыми складками, с россыпью серебряных блесток вокруг декольте, словно его обрызгали Мерцанием. У нее высокая прическа, на которую, наверное, понадобилось полдня, а плечи выглядывают из-под меховой накидки. Она заливается высоким, звонким смехом в ответ на что-то, сказанное доктором Клиффтоном, и пьет из бокала игристый сидр, который Женевьева подала на серебряном подносе.
– Спасибо, – говорит она. – Его мне купила мама.
Жду, пока миссис Клиффтон не спустится вниз, чтобы поприветствовать Элизу и предотвратить возможную ссору. Сжимаю перила и внимательно смотрю на ступени, чтобы не упасть. Когда схожу по лестнице, Элиза и Уилл позируют вместе для фотографии. Он в черном костюме и галстуке. Его глаза обжигающе голубого цвета, брови темные и изогнутые, и хотя я приказываю своему сердцу так не делать, оно все равно ноет.
– Улыбайтесь, Уильям, естественной улыбкой, – говорит миссис Клиффтон, и в тот момент, когда щелкает фотоаппарат, он поворачивается лицом ко мне. Потом в двери появляется Джордж, а прямо за ним – его мать.
– Видишь, Джордж, – щебечет миссис Макельрой, – я хочу, чтобы плющ карабкался по фасаду дома именно так – точно как у Клиффтонов. И свет повсюду. Матильда, то, что ты сделала, просто великолепно, – говорит она и тянется за стаканом шампанского. – Вдохновляюще, правда.
Увидев меня, Джордж присвистывает. У него на шее клетчатый галстук в цветах Стерлинга, красный с серебром. Волосы причесаны, а веснушки едва видны. В нем ощущается уверенность, которой не было, когда я увидела его в тот первый день за дверями старшей школы.
– Айла и Джордж, встаньте с Уиллом и Элизой, и мы сделаем фотографию, – говорит доктор Клиффтон, – в честь бала, которого так и не было.
Я колеблюсь, а потом оказываюсь между Джорджем и Уиллом, пытаясь не встречаться глазами с последним, но видеть его губы, на тот случай, если он что-то скажет мне. Его рука ложится на мое бедро. Мне интересно, как он пахнет.
В коридоре Майлз сидит на сделанном Уиллом стуле, его волосы приглажены назад, а галстук-бабочка сидит слегка набок, словно он начал стягивать его с шеи, но потом остановился.
– Давайте сделаем фото для вашего папы, – предлагает доктор Клиффтон, и я приседаю рядом с Майлзом. Фотоаппарат щелкает, и, прежде чем я встаю, Майлз шепчет мне на ухо:
– Финальное слово – красивая.
– О, спасибо, Майлз, – говорю. Удивление ударяет мне прямо в голову, такое же золотистое и игристое, как пузырьки шампанского миссис Макельрой. Я ношу неожиданный комплимент Майлза весь оставшийся вечер как аромат духов.
Начинают приезжать другие гости. За Макельроями следуют Бэбкоки, Фитцпатрики, Перси, Питерсоны, несколько других семей моих одноклассников и Вив, женщина, продающая цветочные ожерелья. Дом наполняется людьми, и мы высыпаем на задний дворик, где Клиффтоны воздвигли огромную палатку. В воздухе еще чувствуется холодок ранней весны, но палатка начинает гудеть от тепла наших тел, а у входа стоит корзина с мешочками Угольков для тех, кому они могут понадобиться.
В поисках Беас мы с Джорджем проходим мимо ваз, наполненных розовым и оранжевым львиным зевом и коралловым нерине, цвета такие яркие, что их хочется выпить. Я нахожу Беас стоящей у другого конца длинного стола. Она накладывает на тарелку ассорти из сыра с медом и инжиром, кусочков мяса, фруктов, пирогов и тортов. Хрустальная чаша с пуншем увенчивает конец стола.
На Беас серебряное платье с бусинками вдоль края подола и белые атласные перчатки до локтя.
– Айла, это платье, – говорит Беас с набитым ртом и изящно проводит руками в перчатках по губам, – настолько лучше того моего старого, которое ты собиралась надеть.
– Да, выглядишь красиво, – подтверждает Джордж, но он рассеян. – Марго Темплтон здесь? Почему? – он стонет. – Она снова смотрит в этом направлении. Может, она тут для того, чтобы заранее выбить тебя из колеи перед завтрашними соревнованиями?
Мой желудок трепещет от нервов.
– Давай не будем об этом, – прошу я.
Из дома выходят Уилл и Элиза, она берет его под руку и ведет через толпу, чтобы поговорить с кем-то или пожать руку, словно они здесь на официальном приеме. Уилл смеется, слушает и берет для Элизы бокал пунша, но, когда думает, что никто не видит, он ускользает, чтобы одному пройтись по дорожкам сада за домом.
Беас ловит меня на том, что я наблюдаю за ними.
– Знаешь, когда им было четырнадцать, он пообещал ей, что отведет ее на Рождественский бал, – говорит она, отпивая глоток пунша.
– Что? – спрашиваю я, тотчас же краснея.
Она поднимает бровь.
– А с Внутренним взором нельзя избавиться от старых обещаний.
Я начинаю бормотать, что не знаю, о чем она толкует, когда доктор Клиффтон стучит ножом по стакану и приглашает Джорджа выйти к передней части палатки. Шум вечеринки затихает, пока Джордж прокладывает путь вперед, а голос доктора Клиффтона разрезает чистую ночь. Миссис Клиффтон стоит рядом с ним со сверкающими глазами.
– Приветствую всех, – говорит он. – Матильда и я очень рады, что вы все смогли присоединиться к нам сегодня вечером.
– Правда! Правда! – кричит кто-то из толпы.
– Приятно и горько приветствовать здесь жителей Чарлтона сегодня вечером. Но мы верим, что трагедия и трудности дают нам уникальную возможность собраться всем вместе, чтобы поддержать друг друга, поднять общий дух. – Он делает паузу. – Думаю, это может помочь.
Он снимает покрывало с патефона, и, когда он открывает ладонь, показывая мешочек с вариантами, устанавливается тишина.
– Человек, который их нашел, будет иметь честь сделать это, – говорит доктор Клиффтон, подталкивая Джорджа с мешочком вперед. Когда Джордж отмеряет горстку, воздух внезапно тяжелеет от задержанного дыхания и нарастающих ожиданий. Кто-то в толпе шепчет, а другой шикает на него.
Доктор Клиффтон устанавливает иглу на проигрыватель.
Джордж посыпает его вариантами. Потом они оба отступают и ждут. Беас сжимает мою руку, а я в ответ – ее.
Несколько долгих секунд царят только тишина и напряжение. Но потом первые ноты начинают просачиваться в толпу, как солнечный свет сквозь воду. Люди вокруг меня, одетые в лучшие наряды и обвешанные украшениями, с горящими взглядами, подаются вперед, чтобы слушать музыку. Инстинктивно руки подлетают к губам, и разговоры затихают. Потом кто-то роняет стакан на кирпичи патио, и он вдребезги разбивается.
  
Когда музыка неожиданно нарастает, раздается громкий крик радости. Трубы возвращают к жизни «Джерси-Баунс» Бенни Гудмена, и воздух становится ярче от музыки, а люди поворачиваются к нему волной. Несколько человек подходят ближе к проигрывателю. Остальные хватают кого-нибудь и начинают танцевать, образуя импровизированную сцену на траве.