Исчезновения

Мы заходим во двор с большим открытым Рынком. Ветви деревьев над нами образуют подобие крыши. Деревянные будочки стоят вдоль тропинки, ведущей к тому, что когда-то, вероятно, было красивым домом.
– Он большой, – шепчу я Уиллу.
– Есть только один Рынок на все три города-побратима, и он открыт всего несколько дней в неделю. Теперь держись ближе ко мне, – говорит он.
Я спешу за ним по тропинке, сопротивляясь желанию взять его за руку.
  
Рынок находится в постоянном полумраке под ветвями деревьев, но будочки и дорожки подсвечиваются столбиками в земле, сияющими чем-то ярким, но не совсем огнем.
– Варианты Мерцания, – объясняет Уилл, когда видит, что я смотрю на них.
На прилавках будочек мерцают мешочки и стеклянные бутылочки. Названия вариантов написаны на мозаичных табличках. Мы проходим мимо стола, на котором лежат куски мыла с вариантами, и я улавливаю едва различимый запах сирени. Женщина склоняется, чтобы понюхать мыло, хрустящий белый кусочек, перевязанный лавандовой лентой, и я хочу протянуть руку и дотронуться до него, поднести к носу и глубоко вдохнуть. Вместо этого продолжаю идти, чтобы не отстать от Уилла.
Горстка вариантов разбросана на следующем столе в качестве образца. Когда ветерок раздвигает ветви, варианты ловят лучи солнца. Они мерцают, как бриллианты, на грубой поверхности дерева.
Мы забираемся по ступеням в развалины дома. Часть задней стены обрушилась, и второй этаж выглядит особенно непрочным. Но полы подмели, и ряды будочек и продавцов привносят определенное ощущение порядка. У меня очень странное чувство, как будто я сразу и внутри, и снаружи, с виноградной лозой и сорняками, которые кружевами вьются вдоль стен, и вариантами Мерцания, освещающими комнату из ржавых канделябров. Уилл ведет меня по узкому коридору в большую комнату с обветшавшими обоями, покрытыми лишайником. Чувствую уколы внимания, легкие взгляды и более открытый интерес, не совсем дружелюбный. Я – посторонний человек, которому здесь не место, призрак своей матери, вернувшийся в Стерлинг после стольких лет.
Я держусь к Уиллу настолько близко, насколько осмеливаюсь, замечая, что он словно успокаивает людей. Некоторые нас полностью игнорируют, но многие улыбаются ему, наклоняют головы, заметив его красивое знакомое лицо.
– Вернемся, когда будешь Совершеннолетней, – говорит Уилл тихим голосом, словно дело только в этом. – Технически до того момента тебя здесь не должно быть.
Свет проникает сквозь иголки деревьев и окна без стекол. В комнате три отполированных деревянных стола, один из них с огромной трещиной по центру. На табличке на первом столе написано «Ночное зрение», на втором – «Внутренний взор», на последнем – «Покрывало».
Варианты Ночного зрения темные и кажутся холодными на ощупь, словно черный песок. Они выставлены в плотных бархатных мешочках, покрытых угольно-черными камнями, в то время как варианты Внутреннего взора – смесь серебра и розовато-серого переливчатого цвета, как внутренняя строна раковины. Густая перламутровая жидкость налита в стеклянные пузырьки в форме миниатюрных шаров.
Уилл выбирает коричневый замшевый мешочек с вариантами Покрывала, предъявляя торговцу карточку Совершеннолетнего, и передает три золотые монетки, которые непохожи на валюту, виденную мной до этого. Я думаю о том, что он сказал: что люди чувствуют себя в ловушке, о стенах, смыкающихся вокруг них все плотнее, каждые семь лет.
– Но варианты, – говорю с надеждой и протягиваю руку, чтобы коснуться одного из мешочков, – помогают.
– Варианты действительно помогают, – соглашается Уилл. Торговец кладет в карман деньги Уилла, и мы движемся дальше. – Но они действуют только на территории городов-побратимов. Как только мы покидаем границы, они становятся такими же бесполезными, как горстка песка. Насколько знаю, во всех трех городах был только один человек, который смог по-настоящему спастись от Исчезновений… – Он умолкает и откашливается.
И я понимаю.
Мама. Она стала единственным исключением.
Почему?
Помню, как она стояла в саду с закрытыми глазами, вдыхая воздух, напоенный ароматом цветов, после того как всем нам надоедало и мы шли заниматься чем-то другим. Когда я просыпалась, мама часто бывала там, в галошах, склонившись над цветами, в одном из папиных свитеров, надетых поверх ночной рубашки, с растрепанными, нерасчесанными волосами. Она срезала букеты цветов для старой вазы на кухонном столе, для столика рядом с ее кроватью, засушивала лепестки между страницами тяжелых книг, чтобы сделать ароматический сухоцвет для маленьких фарфоровых мисок и саше для шкафчиков. Почему я не оставалась с ней, собирая букеты диких цветов, столько, сколько она хотела? Может, тогда она бы открылась и позволила мне взглянуть на эту часть ее жизни.
Мы переходим в следующую комнату, и Уилл останавливается у будочки, обставленной маленькими деревянными коробками. Он открывает одну из них, и там оказывается радужный набор карандашей.
– Для Майлза, – говорит он и оставляет на столе две серебряные монетки в обмен на коробочку с карандашами.
– Еще нужна одна, последняя, вещь, – говорит Уилл, и мы идем к задней части дома. Снаружи женщина с волосами дымчатого цвета сидит рядом с мужчиной, выдувающим новые стеклянные пузырьки разных цветов и форм. Иногда она наклоняется вперед, чтобы помешать в маленьком чане дымящуюся жидкость янтарного цвета.
– Привет, Вив, – здоровается Уилл с женщиной. – Айла, у тебя еще есть лепестки, которые я тебе дал?
– Да. – Я разжимаю ладонь. Лепестки немного помялись, но пока целые.
– Кинь их сюда.
Я открываю ладонь так, чтобы лепестки упали в чан. Потрескивая, они кристаллизируются в тонкие диски и плавают на поверхности.
Вив зачерпывает их ложкой и нанизывает на серебряную нить. Уилл берет первый лепесток с ожерелья и засовывает в рот, а потом передает нить мне для того же. Лепесток на языке легче, чем снежинки. Мягкая сладость разливается по моим губам.
– Это какой-то вариант магии вариантов? – спрашиваю я, а он запрокидывает голову и смеется.
– Нет, дорогая, – говорит Вив, – не магия. Просто кленовый сироп.
Уилл тянется в карман за еще одной монеткой, но Вив только машет рукой.
– Я слышала, твой отец ищет варианты для звезд, – говорит она Уиллу. – Моя младшая выходит замуж в мае. Хочет, чтобы были сумерки и фонарики, палатка и прочее. Как думаешь, найдет он их к тому времени?
– Для свадьбы Мэл? – спрашивает Уилл. – Я попрошу его особенно постараться.
Вив подмигивает и бросает ему еще одно ожерелье из цветов.
Слова Уилла опускаются мне на уши как горячие угольки. Я едва могу скрыть свое удивление, когда мы разворачиваемся, чтобы уйти с Рынка.
– Твой отец нашел варианты?
Я смутно знала, что доктор Клиффтон является кем-то вроде ученого, но никогда не думала спросить о подробностях. И так было столько важных вопросов без ответов.
– Да, большинство из них, – отвечает Уилл. То, как он дотрагивается до выбритого затылка, дает мне понять, что он гордится этим.
– Пока, Уилл, – говорит охранник, хлопая парня по спине, когда тот открывает дверь в стене. Она закрывается, плющ снова падает на место позади нас. И теперь я понимаю, почему так много улыбок и признания было направлено в сторону Уилла, отчего дамы в городе не сильно давили на миссис Клиффтон из-за нарушения ею правил использования вариантов.
Потому что Клиффтоны были теми, кто дал Стерлингу шанс вернуть часть утраченного – разрушенную, светящуюся частичку – раз за разом.
***
К тому времени, как мы пробрались через лес и достигли главной дороги, солнце опустилось ниже на ширину ладони. Я не хочу говорить Уиллу о том, что думаю. Когда это кончится? Сколько столов с вариантами будет добавлено за годы его жизни?
  
Женевьева будет готовить ужин к этому времени, и нам надо бы идти домой. Но я хочу увидеть еще кое-что.
– Уилл, – спрашиваю, – моя мама жила где-то поблизости?