Тебе больно? (ЛП)

— Я не согласна с тем, как ты живешь, но это не значит, что я не понимаю. Ты не гребаный трус. Ты боролся всю свою жизнь и заслуживаешь отдыха.
Ее нижняя губа дрожит, и она зажимает ее между своими красивыми белыми зубами. И снова меня охватывает желание попробовать их на вкус. Это не просто желание, это потребность.
— Ты не можешь позволить им найти меня, — шепчет она.
— Единственный, кто когда-либо найдет тебя — это я, Сойер. Ты можешь прятаться от всех остальных, но ты не сможешь спрятаться от меня.
Она смотрит на меня с недоумением, пытаясь принять мои слова. Я и сам с трудом принимаю это, но это кажется правильным. Даже когда Сойер сделала мне что-то плохое, ничто в ней не вызывало таких чувств.
— Зачем тебе помогать мне?
Прикасаться к ней опасно, но я не в силах остановить себя. Я убираю несколько завитых прядей с ее лица, заправляя их за ухо. Она дрожит от моего прикосновения, что только усиливает голод, пронизывающий мой организм. Этого недостаточно — никогда не достаточно, но это все, что я могу дать прямо сейчас.
— Потому что я так много чувствую к тебе, Сойер.
Я позволяю себе один маленький кусочек и наклоняюсь, пока ее запах не окутывает меня. Она пахнет соленым океаном и чем-то сладким. Крошечный вздох проносится по моим губам, и я понимаю, о чем она думает.
Переместив руку на ее шею, я крепко сжимаю ее, чтобы удержать на месте, хотя она все равно застыла.
— Не двигайся, — предупреждаю я ее, и она отвечает лишь дрожащим выдохом.
Мой рот прижимается к ее рту, и я высунул язык, чтобы лизнуть ее верхнюю губу, чуть не застонав от мятного привкуса ее дыхания.
Переместившись к краю ее рта, я нежно целую уголок, а затем еще один, дальше по щеке.
— Это ненависть? — кричит она, дрожа от моих прикосновений.
— Я не ненавижу тебя, — говорю я. Еще один поцелуй.
— И ты заслуживаешь жизни. Настоящей. — Поцелуй.
— Вернись со мной, bella — красавица. — Поцелуй. Этот поцелуй соленый от единственной слезинки, скатившейся с ее глаза.
— Ты действительно этого хочешь? — спрашивает она, ее голос хриплый. — Что я тогда буду делать? У меня нет возможности содержать себя...
— Ты будешь работать на меня.
Она отпрянула назад, уставившись на меня выпученными глазами.
— Ни в коем случае. Я не полезу в воду с этими... этими чудовищами.
Смех вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю подумать, чтобы остановить его. Мы оба замираем, но, черт возьми, если я сегодня нарушаю правила, то с таким же успехом я могу нарушить их все.
Она приподнимается, ее пальцы удивленно гладят мои губы.
— Сделай это еще раз.
— Ни в коем случае, — говорю я, хотя затянувшаяся ухмылка отказывается полностью исчезнуть. В ее глазах появился блеск, и я вижу его впервые с тех пор, как познакомился с ней. Если бы я не знал ничего лучше, я бы сказал, что Сойер сейчас действительно счастлива. И то, как это заставляет мою грудь сжиматься и хотеть смеяться, как маньяк, только чтобы увидеть, как она светлеет, по меньшей мере, обеспокоило меня.
— Несмотря на то, что я сделал с тобой на лодке, я не заинтересован в том, чтобы превратить тебя в корм для акул.
С этим напоминанием ее рука соскальзывает, и на ее лицо падает тень.
— Это было очень дерьмово.
— Да, — соглашаюсь я, чувствуя сожаление, которое поклялся никогда не испытывать. — Многие сказали бы, что дерьмовее, чем ты заслуживала.
Она поднимает брови.
— Ты бы так сказал?
После паузы я признаю:
— Да. Ты этого не заслужила.
Ее глаза сузились.
— Тогда извинись.
Мой взгляд падает на ее приоткрытый рот, пухлые и гладкие розовые губы, а затем возвращается к ее детским голубым глазам.
— Прости, — пробормотал я, давая ей понять, насколько я искренен. Потому что я сожалею. Я напал на нее, и мы оба это знаем. Я представляю, что если бы моя мать была рядом, она бы ушла от меня тогда, если бы знала, что я так обращаюсь с женщиной.
Она улыбается, широко и ярко, как солнечный свет, пробивающийся сквозь грозовые тучи после сильной бури.
 
— Я не прощаю тебя, — говорит она, быстро вырываясь из моих объятий и пользуясь моим ошеломленным молчанием. Затем она отступает назад и натыкается на круглый стол, опираясь на него переплетенными пальцами. Внутри меня сидит зверь, готовый вырваться и снова поймать ее в ловушку.
— Нет, пока ты не извинишься передо мной должным образом, — заканчивает она.
Мои брови опускаются, и я выпрямляюсь, опираясь на колени, и молча смотрю на нее, ожидая, пока она объяснит, что она имеет в виду.
— Все это время ты был для меня невыносимо яростным мудаком. Да, я облажалась, но ты... действительно чертовски злой, и ты задел мои чувства больше, чем я хочу признать.
Я медленно киваю.
— Ты права.
Чувствуя себя бодрой, она продолжает:
— Если ты хочешь, чтобы я осталась с тобой — выбрала тебя — тогда я хочу, чтобы ты встал на колени и извинился за то, как ты со мной обращался. — Говорит она мне, указывая на пол для большей убедительности.
Я зажимаю нижнюю губу между зубами, захватывая плоть и сильно прикусывая. Коварное чувство поднимается в моей груди. Оно темное и злое, и от него мне хочется чертовски улыбаться. Я хочу схватить ее за горло и выплеснуть все свои самые темные желания на ее плоть — зубами, руками и членом.
Это и гордость, и желание, и непреклонная потребность дать ей все, что она хочет.
Потому что, черт возьми, я горжусь ею за то, что она заставила меня умолять ее о прощении.
Сойер заслуживает лучшего, чем то, что я сделал с ней. Мы оба по-своему сломлены, и вместо того, чтобы увидеть это и понять ее, я позволил своей обиде управлять мной. И все, что я сделал, это причинил ей боль.
Я все еще не простил ее за то, что она сделала — украсть у кого-то всю жизнь, чтобы делать с ней все, что захочется, это не маленький промах. И какая-то часть меня все еще не доверяет ей — я чувствую, что я тот же дурак, который повел ее за водопад, только для того, чтобы быть лишенным самого важного для меня. Она могла бы втянуть меня в серьезные неприятности, если бы была достаточно беспечна с моей личностью, что в конечном итоге могло бы испортить мои исследования и все, над чем я так чертовски усердно работал.
Так что, хотя я не совсем готов отдать ей эти вещи, это не меняет моих чувств к ней. Это не меняет того, что она не заслуживает ни моего гнева, ни моей жестокости.
Я всегда буду хотеть причинить ей боль, но я не нахожу удовлетворения в ее страданиях. Нет, единственное, что я хочу видеть, когда она будет зажата между моими зубами — это ее яркую, мать ее, улыбку.
Молча, я слезаю с кровати и встаю во весь рост, возвышаясь над ней на целый фут, ее маленький рост едва достигает моей груди. Ее глаза широко раскрыты, но вызов в них неоспорим.
Напряжение между нами трещит, маленькие фейерверки взрываются вокруг нас, когда я останавливаюсь перед ней.
Ее белокурые локоны разметались по лицу и падают на ее вздымающуюся грудь. Это напоминает мне о том, как волна разбивается и образует идеальный завиток, к которому стремятся серферы. Их так много среди прядей ее волос, и мне хочется нырнуть в каждую из них.
Она вибрирует от энергии, когда я медленно приближаюсь, но моя маленькая воровка стоит на своем, лишь приподнимая подбородок, когда я подхожу.
Когда я нахожусь в футе от нее, я падаю на колени, моя кровь нагревается, когда ее губы раздвигаются, и почти неслышный вздох вырывается наружу.
— Прости, bella — красавица, — начинаю я, сохраняя голос низким и серьезным, пока смотрю на нее, ловя ее взгляд на себе. Она стоит передо мной, ее позвоночник прям, а плечи отведены назад. — Я наказывал тебя за то, чего ты не делала — за то, что не ограничивалось кражей личности. Я заставлял тебя страдать, потому что мне больно, но не ты сломала меня. И это никогда не было моим правом ломать тебя.