Ледяное озеро

— В качестве портрета дочери главы одного из кембриджских колледжей он считался неподобающим. Однако портрет имел замечательное сходство с оригиналом, именно так она выглядела в тот вечер, когда я встретил ее на балу.
Странно, что бабушка не снимала со стены портрет. Никто теперь не узнал бы в этой восседающей под ним, похожей на ястреба женщине ту девушку, что изображена на портрете. Жизнь выпила из нее радость, лишила обаяния. Старинный друг семьи однажды поведал Аликс — и его глаза блестели от воспоминаний, — что некогда в Каролин имелся шарм.
— Когда она была молодой замужней женщиной, в ней светилось столько очарования, что ей стоило лишь улыбнуться мужчине, чтобы перетянуть его на свою сторону.
Аликс ни разу не довелось увидеть ни капли этого шарма. Она перевела взгляд на висящий по другую сторону стола портрет молодого человека в форме армейского офицера, младшего сына бабушки, Джека Ричардсона, погибшего на войне в 1917 году.
— У тебя его подбородок, Утрата, — заметила она, кивком указывая на картину.
За столом воцарилась гробовая тишина. Господи, что такого в этой реплике, вызвавшее у бабушки подобное выражение лица? Неужели по прошествии двадцати лет она все так же остро скорбела о погибшем сыне? Да, все они знали, что он был у нее самым любимым; вероятно, ей никогда от этого не оправиться.
Позднее, когда Утрата, зевая, отправилась спать, Аликс и Эдвин наконец-то смогли остаться наедине. Дедушка находился в своем кабинете, бабушка у себя наверху, тетя Труди пошла выгулять на ночь собак. По молчаливому согласию брат и сестра, не сговариваясь двинулись в бильярдную — их давнее пристанище, любимое место, не в последнюю очередь потому, что за сидящими в этой комнате было трудно подсматривать и подслушивать, ведь она располагалась рядом с кабинетом и имела одну дверь. Впрочем, как заметил Эдвин, для шпионства Липп, повсюду совавшей свой нос, не возникало преград; там, где в дело замешана она, нельзя быть уверенным ни в чем.
Аликс достаточно времени провела в свете, чтобы понимать: Липп не стали бы терпеть ни в одном нормальном доме.
— Другие люди не позволяют, чтобы за ними шпионили их собственные слуги, — сказала она Эдвину, пока тот натирал мелом кий для нее.
— Другие люди не держали быть Липп в качестве горничной. В какое чудовище она превратилась!
— Бабушкины глаза, уши и ноги.
В бильярдной было мирно, уютно и спокойно. Такое настроение создавалось благодаря обитым кожей глубоким креслам и диванам, гравюрам и картам, висевшим на обшитых дубовыми панелями стенах, мягкому ковру под ногами, приглушенному освещению и зеленому сукну стола под висящей над ним лампой.
И голоса их звучали мирно, приглушенно, под стать обстановке. По ту сторону завешанных портьерами окон простирался безмолвный заснеженный мир, освещаемый лишь серебряным серпом луны и холодным блеском зимних звезд, тишина было абсолютной. Здесь же слышалось уютное потрескивание огня в камине и пощелкивание костяных шаров.
— Бабушка ненавидит Утрату, — после долгого молчания промолвила Аликс. — Ты никогда не говорил мне об этом.
— Когда находишься тут большую часть времени, то не замечаешь. Должен признать, я был огорошен тем, как она обошлась с Утратой сегодня вечером.
— С ней она обходится гораздо хуже, чем когда-то со мной. Нам надо что-то делать. Плохо для Утраты находиться в фокусе такой сильной неприязни, она вырастет сломленной или с деформированным характером, если это продолжится.
— Утрата крепче, чем ты думаешь; по крайней мере, такое она производит впечатление. Она выработала что-то вроде защитного панциря. Что ж, ничего иного и не остается в данной ситуации, правда? Слава Богу, что существуют школы-интернаты, — вот все, что можно сказать.
— Представить невозможно, что кто-то станет их хвалить.
Эдвин взял кий и наклонился над зеленой поверхностью стола.
— А что там у бабушки насчет Джека? — спросила Аликс.
Возвратившись после трех лет отсутствия, давших ей привычку к независимости, ощущение силы и значимости собственных суждений, она поразилась, насколько трудный человек ее бабка. Она также изумилась способности и стремлению бабушки подавлять и принижать каждого члена своего семейства. Точнее, каждого из тех, кто жив.
 
— Тут какая-то тайна. Видимо, это не многолетняя скорбь, а что-либо еще.
— Давай мы не станем откупоривать эту банку с червями, Лекси.
— Но разве тебе не интересно узнать?
— Почему она была привязана к Джеку больше, чем к остальным детям? Он был младшим, баловнем, и завладел ее сердцем, как никто другой. Вдобавок погиб молодым — слишком молодым, чтобы успеть стать источником каких-либо разочарований. Не привел в дом неугодную невесту, не стал жить своим умом, не обзавелся семьей и детьми, перенеся на них любовь, оторванную от матери. Из всего, что я когда-либо слышал, могу заключить, что человек он был упрямый и своенравный, даже неприятный; судя по тому, как склонны отзываться о нем местные. Ты, наверное, заметила, что тетя Труди никогда его не упоминает; и только попробуй заговорить о нем с Роукби, он сразу замыкается.
— Итак, он продолжает оставаться нашим таинственным дядей Джеком, — подвела итог Аликс, отчаянно зевая и опуская кий на стол. — Господи, как же я устала! Все, пора в постель; оставляю тебе гасить лампы. — Она нежно поцеловала брата в худую щеку.
— Спокойной ночи, Лекси. Крепкого тебе сна. И добро пожаловать в родной дом.
  
Глава десятая
 
Большая северная дорога
Приехав на работу пораньше и отказавшись от обеденного перерыва, Майкл к середине дня сумел завершить все расчеты к проекту «Пегас». Пожелав веселого Рождества коллегам и Джайлзу Гибсону, он на велосипеде вернулся в свое логово с таким расчетом, чтобы собрать вещи и успеть на поезд, отходящий в четыре тридцать пять и прибывающий на лондонский вокзал Ватерлоо. Оттуда он взял такси до Мэрилебон-Хай-стрит, где находилась квартира Фредди.
— Как раз к обеду! — провозгласил друг, выстраивая чемоданы приятеля в один ряд со своими, тоже уже собранными и вместе со связкой книг ожидавшими отбытия в маленькой прихожей. — Я хотел взять билеты на спектакль, но не стал — вдруг какие-нибудь непредвиденные вычисления заставят тебя опоздать на поезд.
— Я сейчас в таком состоянии, что брать для меня билеты в театр — выбрасывать деньги на ветер, — промолвил Майкл, подавляя зевок. — Все равно бы проспал все шоу. Где будем обедать?
Они отправились в Сохо и там неспешно и с удовольствием съели итальянский обед в ресторане «У Берторелли».
— Завтра встаем рано, дружище, — предупредил Фредди, когда они вернулись домой. — Нам предстоит долгий переезд на машине, и я не надеюсь, что дороги по мере нашего продвижения на север улучшатся.
На следующее утро Майкл был безжалостно вырван из сладкого сна уже в семь часов и усажен за обильный завтрак из яичницы с беконом, приготовленный приходящим слугой.
— Да перестань ты смотреть на часы! — проворчал Майкл, когда Фредди, снова сверившись со своим хронометром, не позволил другу приняться за очередной кусок.
— Пора трогаться, нет смысла комкать путешествие, застряв в пробке в самом начале пути.
Фредди являлся ярым автомобилистом, и большой дорожный «бентли» был его гордостью. Поскольку он терпеть не мог езды в закрытой машине, друзья опустили крышу и оделись в кожаные куртки, шлемы, перчатки с крагами и обмотали шеи шарфами. Наконец, заслонив глаза защитными очками, они пустились сквозь плотное лондонское уличное движение, держа путь к Большой северной дороге.
Несмотря на многослойное обмундирование, путники основательно промерзли и были рады сделать привал и выпить кофе в Болдоке. Майкл заново наполнил большой термос, и вскоре они опять были в машине, на пути в Грэнтем.
— Не люблю Линкольншир, — сказал Фредди. — Всякий раз, когда я проезжаю через это графство, хочется поскорее оказаться среди северных утесов.