Я – Товарищ Сталин 5 (СИ)

Ларс почувствовал, как напряжение сжало грудь. Он быстро оглядел парк: пожилая пара кормила уток у пруда, дети с деревянными обручами носились по траве, но никто не смотрел в их сторону. Белка, словно почуяв его беспокойство, шмыгнула в кусты, уронив орех. Ларс поправил пиджак, выигрывая время.
— И кто этот человек? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдал тревоги.
— Он ждёт вас, — мужчина кивнул в сторону аллеи, где виднелась тень автомобиля. — Машина недалеко. Пройдёмте.
  
Ларс колебался. Это могла быть ловушка — Абвер, Москва или кто-то третий, о ком он не знал. Отказаться значило вызвать подозрения, а соглашение могло привести к ещё большей опасности. Он посмотрел в глаза мужчине: в них не было угрозы, но и не было тепла. Ларс кивнул, внутренне собираясь.
— Хорошо. Пойдёмте.
Они вышли из парка, где у обочины стоял чёрный Opel, неприметный, но с блестящими хромированными ручками, выдававшими его принадлежность к кому-то важному. Водитель, молодой парень в штатском с коротко стриженными волосами, молча открыл заднюю дверцу. Ларс сел, мужчина занял место рядом. Машина тронулась, плавно скользя по улицам Берлина, где толпы пели, размахивали флагами и смеялись под звуки духовых оркестров. Витрины магазинов сверкали, уличные кафе были заполнены людьми, а воздух пах жареными каштанами и свежим пивом. Ларс пытался понять, куда его везут, но мужчина молчал, глядя в окно, словно изучая город, который знал наизусть.
— Куда мы едем? — наконец спросил Ларс, стараясь не выдать волнения.
— К человеку, который хочет вас видеть, — ответил мужчина, не поворачиваясь. — Не волнуйтесь, господин Эклунд. Это будет интересный разговор.
Через полчаса машина остановилась у знакомого дома в Груневальде. Резиденция Канариса, окружённая высокими соснами, выглядела почти идиллически в тёплом вечернем свете. Сад пестрел молодой травой и первыми цветами, гравийные дорожки блестели после утреннего дождя, а окна из красного кирпича отражали закатное небо, окрашенное в розовые и оранжевые тона. У входа их встретил адъютант — молодой, в штатском, с холодным взглядом, который, казалось, видел всё и ничего не выдавал. Он молча кивнул и провёл Ларса в холл. Мужчина, сопровождавший его, остался у машины.
Холл был знаком: дубовые панели, отполированные до блеска, отражали свет хрустальной люстры, свисавшей с потолка. Персидский ковёр с затейливым узором заглушал шаги, а в воздухе витал аромат свежесрезанных роз и лилий, смешанный с запахом воска и свежесваренного кофе. Адъютант указал на дверь гостиной.
— Господин Канарис ждёт вас, — сказал он и исчез, оставив Ларса наедине с его мыслями.
Ларс поправил галстук, чувствуя, как пот выступает на ладонях. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, и вошёл в гостиную. Вильгельм Канарис стоял у камина, глядя на тлеющие угли, над которыми поднимались тонкие струйки дыма. Его тёмный костюм, как всегда, был безупречен, а лёгкая седина на висках придавала ему властный, но сдержанный вид. Он обернулся, и его глаза, острые и внимательные, словно рентген, встретились с взглядом Ларса. Улыбка Канариса была сдержанной, но в ней читалась искренняя заинтересованность.
— Господин Эклунд, — сказал он, его голос был мягким, но с лёгкой стальной ноткой. — Рад вас видеть. Сегодня без посла Хедстрёма. Хотел поговорить наедине. Прошу, садитесь.
Ларс сел в кресло, обитое тёмно-синим бархатом, мягким, но прохладным на ощупь. На столе, покрытом белой льняной скатертью с тонкой вышивкой, стояли кофейник с фарфоровым носиком, две чашки, бутылка коньяка с золотистой этикеткой и богатая сервировка закусок: тонкие ломтики копчёной ветчины, кружки маринованных огурцов, кусочки сыра с плесенью, оливки в масле с розмарином, свежий багет с хрустящей корочкой, миска с кремовым паштетом, украшенным веточкой петрушки, и маленькие пирожки с начинкой из шпината и феты. Канарис подошёл к столу, налил себе коньяк и взглянул на Ларса.
— Кофе, как обычно? — спросил он, слегка приподняв бровь. — Или коньяк? Май в Берлине располагает к чему-то… более тёплому.
Ларс колебался, но решил, что отказ может показаться слишком натянутым. К тому же тёплый аромат коньяка, смешанный с запахом закусок, был слишком заманчивым.
— Пожалуй, коньяк, господин Канарис, — ответил он, стараясь выглядеть расслабленным.
Канарис улыбнулся шире, налил коньяк в хрустальный бокал и передал его Ларсу. Его движения были точными, почти механическими, но глаза не отрывались от Ларса, словно изучая каждую мелочь — от того, как он взял бокал, до лёгкой тени усталости на его лице. Канарис сел напротив, отпивая коньяк, и начал беседу.
— Май в Берлине — время надежд, — сказал он, его голос звучал спокойно, почти задумчиво. — Город оживает, люди верят в будущее. Но вы, господин Эклунд, кажетесь человеком, который смотрит дальше. Что вы думаете о том, куда движется мир? Не как дипломат, а как человек.
Ларс отпил коньяк, чувствуя, как тёплый, слегка жгучий вкус обволакивает горло. Напиток был крепким, и он ощутил лёгкое тепло, разливающееся по телу. Он старался держать себя в руках, но коньяк уже начинал кружить голову. Он ответил, стараясь звучать ровно.
— Как человек, господин Канарис, я думаю о простых вещах — о семье, о доме. Мир сложен, и Швеция старается держаться в стороне. Моя работа — торговля, отчёты, поставки. Будущее? Это вопрос для тех, кто играет на большой доске.
Канарис слегка улыбнулся, его пальцы медленно обхватили бокал, поблескивающий в свете камина.
— Скромность — ваше оружие, господин Эклунд. Но я вижу в вас больше, чем вы показываете. Вы наблюдательны. В прошлый раз вы задавали вопросы о Балтике, о торговых путях, о настроениях в Стокгольме. Это не случайный интерес, верно?
Ларс почувствовал, как пульс участился. Коньяк усиливал тепло в груди, но голова оставалась ясной — пока. Канарис прощупывал его, но делал это так тонко, что каждый вопрос казался почти невинным. Ларс взял с тарелки кусочек сыра, чтобы выиграть время, и ответил уклончиво.
— Балтика — наш регион, господин Канарис. Швеция должна знать, что происходит у её границ. Но я не лезу в тайны. Моя задача — обеспечить интересы Стокгольма, а не копаться в чужих делах.
Канарис кивнул, его взгляд стал чуть острее, словно он искал трещину в броне Ларса. Он взял пирожок с фетой, откусил маленький кусочек и продолжил.
— Понимаю. Но знаете, в моей работе приходится замечать детали. Вы, например, всегда так… сдержанны. Это похвально, но иногда сдержанность говорит больше, чем слова. Скажите, что вы думаете о будущем Балтики? Не как дипломат, а как человек, который видит больше, чем говорит.
Ларс отпил ещё глоток коньяка, чувствуя, как тепло переходит в лёгкое головокружение. Он старался держать себя в руках, но напиток делал его чуть смелее, чем нужно. Он ответил честно, но без лишних деталей.
— Как человек, господин Канарис, я хочу, чтобы Балтика оставалась спокойной. Соседи должны торговать, а не ссориться. Но я не политик. Мои мысли — о доме, о жене, о детях, которые ждут моих писем. Политика — это не моё.
Канарис отпил коньяк, его глаза сузились, но улыбка осталась.
— Семья — это важно, господин Эклунд. Но знаете, в Берлине даже семейные письма могут быть интересны. Вы часто пишете домой? Рассказываете о Берлине, о его… ритме?
Ларс почувствовал, как горло сжалось. Вопрос был личным, но задан с лёгкостью, словно невзначай. Коньяк делал его мысли чуть менее чёткими, но он заставил себя ответить с улыбкой.
— Пишу, конечно. Жена ждёт вестей, дети просят рассказать о Берлине — о парках, о Шпрее. Но мои письма скучные, господин Канарис. Погода, работа, ничего особенного. Ничего, что могло бы заинтересовать… любопытных.
  
Канарис рассмеялся, его смех был глубоким и искренним. Он взял оливку, задумчиво покатал её между пальцами и сказал:
— Вы мне нравитесь, господин Эклунд. Вы умеете держаться. Но знаете, в Берлине полезно иметь друзей. Неофициально, конечно, — он поднял руку, словно отметая возражения, — просто для разговоров. Мы могли бы встречаться чаще, обсуждать… общие интересы. Швеция хочет мира, мы — порядка. Это могло бы быть полезно. Для всех.