Шалунья (ЛП)

— Но тогда мы потеряем сиденье на скамейке.
— Я передумала. — Она прижимается ко мне. — За это стоит умереть.
Когда мы проезжаем через Вестбери, я чувствую себя достаточно спокойно, чтобы спросить: — Что случилось с Дэвисом? Он умер?
— Нет, — отвечает Блейк с легким раздражением.
— Ты когда-нибудь рассказывала кому-нибудь о том, что он сделал?
Она качает головой. — Даже Сэди не знает. Я никому не рассказывала до тебя.
Я не знаю, как это могло заставить меня чувствовать себя так хорошо в сложившихся обстоятельствах.
Наверное, дело в этом: Доверие Блейк стоит для меня больше, чем все, чем я владею.
Я позволил себе погрузиться в фантазию в стиле Бэтмена о том, как посреди ночи еду в дом Дэвиса Клейдермана, чтобы изгнать из себя какие-то эмоции.
— Ты когда-нибудь беспокоились, что он может сделать это снова?
Блейк фыркнула. — Не там, где я его зарезала.
Я смеюсь над довольным выражением ее лица, а она смеется над моим смехом, потому что часть нашей диаграммы Венна, посвященная мудакам, прекрасно пересекается.
17
РАМЗЕС
— Теперь твоя очередь, — говорит Блейк.
— Что ты хочешь знать?
— Скажи мне….. — Она выглядывает из-под челки. — Расскажи мне то, что ты никогда никому не рассказывал раньше.
Я ищу подходящее воспоминание, чтобы предложить взамен ее.
— Я расскажу тебе что-нибудь неловкое.
— Отлично. — Она ухмыляется.
— Как я уже говорил… это мой отец выбрал мне имя.
Блейк кивает, откидывается на спинку сиденья и пристально смотрит мне в лицо.
— Мои родители были детьми, когда познакомились. Они работали в одной и той же вафельнице, мама — официанткой, отец — в посудной яме. Мой отец был мечтателем — у него были все эти амбиции, все эти идеи. Моя мама забеременела случайно и в юном возрасте — не таком юном, как твой, но достаточно юном, чтобы она до сих пор рассказывала тебе, как я навсегда испортил ее тело. Они поженились и съехались. И тогда она начала понимать, что мечты ни черта не стоят, когда нужно оплачивать счета и иметь ребенка на бедре.
Блейк грустно улыбается, ее рука лежит на моем бедре.
Я говорю ей: — Моего отца звали Крис, и он ненавидел это имя.
Блейк разражается смехом. Она пытается подавить его, пока не видит, что я специально рассмешил ее.
— Поэтому он назвал меня Рамзесом и забил мне голову мечтами об империи, которую мы построим вместе.
Блейк оживляется и опускает руку. — Он был египтянином?
— Если ты имеешь в виду, что у нас есть родственники, которые когда-то жили в Египте, то да. Но никто из нас никогда не видел пирамид.
Она зашлась в хихиканье. — Ты называешь себя фараоном и ни разу не летал туда на своем маленьком самолетике?
— Я был занят. И хочу вам сказать, что мой самолет совсем не маленький.
Я не могу перестать смешить ее, я готов на все, чтобы услышать это. И если я никогда не доберусь до конца этой истории, то какая мне разница — все, что я хочу, это чтобы эта женщина рядом со мной смеялась за мой счет.
— В общем, — говорю я, притворяясь раздраженным. — Проблема в том, что… мой отец не такой умный, как я. Я понял это, когда мне было лет восемь. Его планы, его авантюры сводились к нулю, потому что это все, чем они были, — большими мечтами с дерьмовыми планами, которые их подкрепляли.
— Ты все еще говоришь о нем в настоящем времени, — говорит Блейк.
Я останавливаюсь, чтобы прокрутить в голове свои собственные фразы.
— Ты права.
— Я тоже иногда говорю. Даже несмотря на то, что моей мамы так долго не было.
Ни один из нас больше не смеется.
Блейк — это линза, увеличивающая все, что я с ней делаю. Она делает их самыми близкими, самыми насыщенными — даже когда мы погружаемся в фантазии.
Теперь она направила свет прожектора туда, куда я никогда не смотрю. И я не могу игнорировать то, что вижу.
— Я не уважал его. Иногда я чертовски ненавидел его — особенно после ухода мамы. Он читал мне нотации: я должен делать то, я должен делать это… Когда я начал зарабатывать деньги, я сказал ему прямо в лицо, что не хочу быть таким, как он.
 
Я помню, как он замолчал. Его лицо медленно обвисло, плечи тоже. Как будто я вынул все его кости.
— Лучше бы я никогда этого не говорил. Какой в этом был смысл? Он уже потерял ее. Он уже закрутился.
Я произношу свои мысли вслух, слыша, как они слетают с моих губ.
Сожаление — это река, которая течет глубоко, темно и вечно.
То, что нельзя вернуть назад…
То, что нельзя изменить…
Мой отец покончил с собой в том же году.
Я чувствую руку Блейк, прохладную и мягкую, на своей щеке. Она поворачивает мою голову и заставляет посмотреть на нее.
— Мне жаль, — говорит она. — Мне жаль, что она ушла, и мне жаль, что его больше нет.
Сочувствие — это совсем другое, когда оно исходит от нее, — от нее оно похоже на понимание.
Блейк обхватывает меня за талию и крепко обнимает, прижимаясь головой к моей груди.
Я не пытаюсь почувствовать себя лучше. Я не пытаюсь утешиться. Но чем дольше она меня обнимает, тем больше ее тепла распространяется по моему телу.
— Спасибо, — говорю я, одной рукой держась за руль, а другой прижимаясь к ее голове.
Мы проезжаем мимо парка аттракционов, на фоне неба вырисовываются силуэты американских горок.
Блейк приподнимается, и на ее лице появляется ямочка. — Так на кого ты хотел быть похожим? Какой была твоя яркая, сияющая звезда?
Она спрашивает, потому что знает, что у меня такая была.
У Блейк она тоже была: число в ее сознании и то, что оно означало: замок, кухня, библиотека… Это были мечты, которые она использовала, чтобы убежать от реальности. Цели, которые побуждали ее работать, работать и работать, чтобы выкарабкаться из дерьма.
— Именно об этом я и пытался рассказать тебе. В тот день, когда я увидел жизнь, которую хотел…
Блейк прижимается ко мне и улыбается.