Шалунья (ЛП)

Блейк покачала головой. — Я готовлю только для себя.
— Но в этом-то и весь смысл. — Я обнимаю ее, отъезжая от обочины. — Именно поэтому ты так стараешься, чтобы потом разделить с ней трапезу. И получить похвалу за свои безумные навыки.
В нашу первую встречу я узнал, как сильно Блейк любит комплименты.
Но выражение ее лица озадаченное, даже немного встревоженное.
— Что случилось?
Она выдохнула. — Иногда я забываю, какая я странная. Я никогда ни для кого не готовила — ни разу. Когда ты говоришь, что в этом весь смысл — возможно, так оно и есть для всех остальных. Есть все эти обычные, повседневные вещи, связанные с семьей, друзьями и человеческими отношениями… Я упустила это. Я так и не научилась. И иногда я думаю, что никогда не научусь.
— Ты можешь изменить все, что захочешь.
— Можешь? — Это искренний вопрос — Блейк смотрит на меня, лицо обнажено. — Однажды они провели эксперимент над котятами — зашили им веки на первые шесть недель жизни.
— Какого хрена?
— Я знаю. Суть в том, что когда они открывали глаза через шесть недель, они не могли видеть. Они оставались слепыми навсегда. Потому что часть их мозга, которая засохла и умерла в темноте, уже не могла восстановиться.
Я кладу руку ей на затылок и притягиваю к себе, чтобы поцеловать ее согретые солнцем губы.
— Ты не слепой котенок. Твои глаза никогда не были шире. Я наблюдаю, как ты по-новому воспринимаешь мир, и я знаю, что это так, потому что со мной происходит то же самое. Мне тоже зашили веки. Но мы не сломаны до неузнаваемости. Мы все еще можем измениться — мы делаем это вместе. Посмотри, где ты находишься, Блейк.
Я жестом показываю на возвышающиеся вокруг нас здания, древние сахарные клены, шумные кафе на тротуарах — все достопримечательности, запахи и звуки Манхэттена, живые и яркие от открытого кабриолета.
— Посмотри, как далеко ты зашла. Ты здесь, где все хотят быть, на вершине мира. Но это не окончательная форма — через десять лет мы оба должны стать лучше, чем сейчас. И когда я с тобой, у меня больше мотивации, чем когда-либо прежде.
Блейк смотрит на меня, глаза расширены и блестят, губы краснее, чем в Бокка Бачиата.
— Ты меняешь мои чувства, — шепчет она. — То, что я считала высеченным на своей душе, тает и превращается в нечто новое, когда ты смотришь на меня. Когда ты прикасаешься ко мне вот так.
Моя рука ложится на ее шею, и напряжение под ней медленно ослабевает.
Когда она полностью расслабилась, я наконец спрашиваю: — Что случилось с твоей семьей?
Ответа не было в досье Бриггса. Все, что я знаю, — это то, что Блейк уже рассказала мне: она была в приемной семье. И в конце концов на восемнадцать месяцев попала в Центр для несовершеннолетних "Перекресток".
Голос Блейк понижается, его едва слышно за музыкой по радио и ветром, дующим вокруг нас.
— На самом деле у меня ее никогда не было. Моя мама забеременела в шестнадцать лет, как и ее мама. Моя бабушка была едва ли старше, чем я сейчас, — горько усмехается Блейк, — и еще меньше была заинтересована в том, чтобы разобраться с ошибками моей матери, чем в своих собственных.
На ее лице застывает выражение отстраненности, которое появляется, когда я заставляю ее копаться в своих воспоминаниях.
— Но, конечно, все не так просто. Если бы вы знали, откуда они родом, через что им пришлось пройти… Кони-Айленд был улучшением. Каждый выбирает свой способ спасения. У бабушки это был алкоголь. У моей мамы — метамфетамин. Бабушка до сих пор жива. Но моя мама искала кроличью нору так глубоко, что никогда не смогла бы вернуться. И однажды… она не вернулась.
Блейк закрывает глаза.
— Она перестала приходить ко мне задолго до этого. В каком-то смысле это было лучше. Часы, которые я тратила на крыльцо в ожидании ее…
Из-за толщины в горле мне трудно говорить. — Я бы хотел вернуться в прошлое и позаботиться о тебе.
Блейк качает головой, отвергая эту идею.
— Она сделала меня такой, какая я есть, и я имею в виду это в самом буквальном смысле. Раньше я жила в другом мире, нежели этот. Когда все это было вырвано… — ее руки совершают движения в воздухе вокруг лица, выхватывая, разрывая, — когда я осталась одна здесь, в реальном мире, это и заставило меня измениться. Уроки были жестокими, но именно так я училась.
 
Ее спина напрягается под моей рукой, железо этих уроков пронизывает каждую ниточку.
— Каждый выбирает свой способ побега, — повторяет Блейк. — Моим были деньги. Теперь… это Шалунья.
Она говорит это так, словно это сюрприз. Как будто до этого момента она не осознавала, насколько сильно идол в ее сознании был вытеснен чем-то, что живет, дышит, растет и меняется каждый раз, когда мы приходим к нему. Я не устаю от Шалуньи, потому что Шалунья — это наши совместные эксперименты. Она такая, какой мы хотим ее видеть и какой она нам нужна.
Я кладу свою руку на ее. — Я чувствую то же самое.
Мы оба преследовали одну и ту же цель — число в нашем сознании, которое означает, что мы достигли ее.
Я достиг своей цели и тут же начал искать другую. Почему?
Потому что на самом деле я не чувствовал, что достиг цели.
Я чувствовал себя… точно так же.
Ничего не менялось, пока я не встретил Блейк.
Теперь все меняется. И впервые в жизни у меня нет плана. Все, что я могу сделать, — это крепко держаться за все, что бы это ни было, и молиться, чтобы не облажаться.
Мы выезжаем из города, едем по манящему пальцу Лонг-Айленда, острова, который уже и не остров вовсе. Все может измениться.
Блейк тихо говорит: — Она отдала меня в приемную семью, когда мне было четыре года. Долгое время это было самым страшным для меня. Большинство детей, попавших под опеку, забирали. Они расскажут вам о том дне, когда явились власти и похитили их из школы, из пустой квартиры, от кричащих родителей… Меня подбросила мама.
Ситуация Блейк была намного хуже, чем моя, но мы оба пережили один день, когда наши матери ушли.
Я говорю: — Ты никогда не забудешь форму чьей-то спины, когда она уходит от тебя.
Блейк кивает, губы бледные и поджатые.
— Она была единственным человеком, с которым я чувствовала какую-то связь. Единственный человек, с которым я могла общаться. У нас были эти маленькие знаки для еды, напитков или моего любимого одеяла. Все остальные, я даже не могла понять, что они говорят. Она опускалась ниже, держала меня за лицо, говорила медленно…
Интересно, есть ли у Блейк фотография, на которой она запечатлена в том возрасте? Образ ее крошечной и уязвимой мучителен, слова витают в воздухе, как щебетание птиц.
— Я ходила с ней повсюду. Я ждала в комнатах и шкафах, пока она занималась чем-то в соседней комнате. Мы спали вместе в одной кровати. Я как будто была ее частью, а она просто… отпустила меня. Она была ящерицей, а я — куском ее хвоста, оставленным позади.
Я думаю о Блейк, окруженной болтающими незнакомцами, неспособной спросить, что случилось с ее мамой и вернется ли она когда-нибудь.
Они не знали, как за ней ухаживать. Они не знали бы, что ей нравится.
Чтобы понять Блейк, нужно быть внимательным. Мне нравится дразнить ее, давить на нее, расширять границы ее возможностей, но я не несусь, как гребаный носорог. Я тщательно проверяю эти границы, слежу за выражением ее лица, языком тела, дыханием. Иногда я знаю, что она чувствует, раньше, чем она сама.
Но я тоже лажаю, потому что все еще учусь.
Я не хочу спугнуть ее, когда она так много делится с нами. Поэтому я держу рот на замке и справляюсь со своими эмоциями, представляя, как я мог бы найти ее, увезти, позаботиться о ней. Где я был, что я делал тогда?
Я жил всего в паре кварталов отсюда, в квартире в Бушвике, и мне было двенадцать лет.
Боже. Моя мама ушла в том же году…
Блейк шепчет: — Я скучала по ней так сильно, что это было похоже на болезнь. Я не могла есть, мне пришлось вставить трубку в руку. Потом, позже… я возненавидела ее. Я была так чертовски зла. И иногда я все еще чувствую это. Но иногда я думаю… может, в тот день, когда она меня подбросила, она не была эгоисткой. В тот день она сделала что-то трудное для меня, потому что надеялась, что так будет лучше.