Шалунья (ЛП)

Блейк ночевала у меня дома еще дважды с той ночи, когда она заснула в моих объятиях. Я не настаиваю на том, чтобы она осталась, но каждый раз, когда я просыпаюсь от того, что она все еще свернулась калачиком рядом со мной, я считаю это победой.
Она никогда ничего не говорила о том, что я называю ее своей девушкой. Я и не собирался этого говорить, но из моих уст это прозвучало правильно.
Я хочу, чтобы это было по-настоящему.
Я понял это в тот момент, когда стоял на сцене, а мой разум был пуст, пока мама ухмылялась, глядя на меня со своего места. Меня нечасто выбивают из колеи, но в тот вечер я был в полном ажуре.
Блейк точно знала, что делать.
Представить зрителей голыми? Нет, представь самую сексуальную девушку, которую ты когда-либо видел, демонстрирующую тебе свою киску — вот так ты приведешь свои мысли в порядок.
Она стерла все мысли из моего мозга, и я видел только ее озорное лицо, улыбающееся мне. Она напомнила мне, что я лучший, потому что самый лучший сидит прямо там, в первом ряду.
После этого я точно знал, что делать.
Школа "Титан" снова на фасаде, а мистер Петерсен уже собирает заявки на участие в инвестиционном клубе, который он открывает в сентябре. Мысль о том, что один из этих детей может стать следующим Рамзесом или Блейк, следующим гениальным умом, которому нужен лишь один сильный толчок, чтобы вырваться из притяжения бедности и отправиться в космос… эта вечная возможность, свежая и живая, делает меня гораздо счастливее, чем мое собственное имя в холодном, мертвом камне.
В последнюю пятницу августа я жду у здания Блейк, откинув крышу машины, чтобы понежиться в лучах бронзового солнца.
Запищал телефон.
Я опаздываю на несколько минут — не хочешь зайти?
Я выхожу на тротуар, еще не закончив читать. Мне не терпелось заглянуть в квартиру Блейк.
Я придерживаю входную дверь для женщины с продуктами и поднимаюсь за ней по лестнице. Блейк выглядит испуганной, когда отвечает на мой стук.
— Как ты узнал, какая дверь моя?
— Я давно знал.
— И ты никогда не удивлял меня? Как сдержанно с твоей стороны.
Я усмехаюсь. — Мне потребовалось все, что у меня было — я хотел, чтобы ты пригласила меня подняться.
— Ну… — Блейк улыбается. — Что скажешь?
Я оглядываю открытое пространство. У Блейк классический лофт, высотой в два этажа, стены из серого шлакоблока, а полы из теплого дерева. Обстановка спартанская — ни одного прибора на столешнице, ничего на журнальном столике. Стена рядом с окнами — буйство растений: папоротники, лианы, деревья в горшках и длинные, тянущиеся лианы.
— Тебе нравится? — спрашивает Блейк, когда я подхожу к ее джунглям от пола до потолка. — Я пополняю свою коллекцию. Еще не придумала, как сохранить жизнь алоказии, но филодендроны практически неубиваемы.
— В воздухе пахнет свежестью — надо бы сделать так у себя. — Я оглядываюсь по сторонам на уровне пола. — Я вроде как думал, что у тебя есть кошка.
— Я подумываю о том, чтобы завести ее.
— Тебе стоит. Это меняет жизнь.
Блейк смеется, обнажая длинное коричневое горло и все свои прекрасные зубы. На ней восхитительный наряд из кружева, блузка, завязывающаяся спереди, и юбка из того же материала. Ее загар за лето стал еще глубже, а глаза зеленые, как весенняя трава. Ее ямочка видна с того момента, как я вошел в дверь.
Ее квартира пахнет точно так же, как она, а значит, я хочу жить в ней вечно.
Напротив стены с растениями — стена с книгами, высотой в два этажа, с железными лестницами по обе стороны. Полки забиты биографиями, художественной литературой, старинными кожаными переплетами, даже старыми учебниками.
— Ты все это читала?
— Большинство, — говорит Блейк. — Только так я могу заснуть ночью. Но потом я читаю до трех часов ночи.
— У меня тоже проблемы со сном.
Слова вылетают прежде, чем я понимаю, что в последнее время это не так уж и важно. Особенно в те ночи, когда Блейк остается у меня — когда она спит в моих объятиях, мои сны слишком темны и чувственны, чтобы их покидать.
 
Я провожу пальцами по пестрой смеси корешков, пытаясь найти книги, которые мы читали вместе.
— Тебе понравилась вот эта? — Я достаю книгу Дейла Карнеги — Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей.
Экземпляр Блейк потрепан и пожелтел, на внутренней стороне обложки карандашом написана цена. Большинство ее книг выглядят так, будто сначала они принадлежали кому-то другому.
— Мне понравилось, — говорит она. — Разве не забавно, что книга, написанная сто лет назад, сегодня правдивее, чем тогда?
— Люди не так уж сильно меняются.
— Только не в том, что касается всех нас. — Она улыбается. — Например, как сильно мы любим говорить о себе.
— Не ты, — возражаю я. — Но все, что я о тебе узнал, стоило того, чтобы подождать.
У нее нет ни фотографий, ни памятных вещей. Самое личное в этом помещении, помимо ее книг, — это искусство на стенах: десятки гравюр, развешанных в галерее, с большими цветовыми всплесками. Некоторые из них я смутно узнаю по единственному уроку рисования, который я посещал в старших классах.
Я показываю на пышную рыжую голову в зеленом бархатном халате. — Кто это?
— Бокка Бачиата10 — поцелуй в рот.
Конечно, накрашенные губы девушки краснее ее волос и слегка припухли.
— Так… это была она?
— Возможно, — смеется Блейк. — Модель была любовницей Данте Россетти.
11Я с трудом вспоминаю лекцию двадцатилетней давности. — Разве большинство моделей не были секс-работницами?
Блейк пожимает плечами. — Для женщин грань между работой и секс-работой всегда была размыта.
Она невозмутимо смотрит на картину, а у меня на груди оседает тяжесть. Мой язык смачивает губы.
— Когда ты впервые переступила эту черту?
Блейк поворачивается, ее черные волосы завихряются и оседают на голых руках.
— Смотря как считать.
— Как ты это считаешь?
Ее глаза смотрят на меня, ясные и немигающие. — Мне было тринадцать.
Мой желудок медленно и тошнотворно вздрагивает. Что бы я ни ожидал от нее услышать… это было не то.
Ни на секунду я не чувствовал себя виноватым за то, что заплатил Блейк за секс — до этого момента.
— Не надо. — сказала Блейк, и между ее бровями появилась линия ярости.
— Чего не надо?
— Не смотри на меня так.
— Как будто?
— Как будто я жертва.
— Ты не жертва. — Я вытираю рукой лицо. — Просто — тринадцать? Господи, Блейк.
— Мне уже двадцать семь. Это было больше половины моей жизни. То, что мы здесь делаем, — она делает жест между нами, — не имеет к этому никакого отношения.
Я знаю, что Блейк уже взрослая, и знаю, что ей не нужна моя жалость, но я не могу избавиться от образа гораздо более молодой ее версии, нервно покусывающей губу, пока какая-то долбанутая версия меня вытаскивает из бумажника стодолларовую купюру…
— Именно поэтому я не говорю об этом, — говорит Блейк, скрестив руки на груди. — Мне не нужен белый рыцарь. И уж точно мне не нужно, чтобы ты чувствовал себя виноватым.
— Я знаю. — Я пытаюсь убрать выражение лица, которое меня выдает. — Просто мне хочется кого-нибудь убить, вот и все.
— Отлично, — фыркнула Блейк. — Потому что через пару часов мы увидим Десмонда.
Я скорчил гримасу. — Я забыл об этом.
— И это все твоя вина. — Блейк невозмутимо переплетает свою руку с моей. — Значит, это ты должен с ним поговорить.
Она наклоняется за своей сумкой для выходных. Я выхватываю ее первой.
— Я могу ее нести!
— Не так легко, как я. — Я перекидываю сумку через плечо и притягиваю ее к себе свободной рукой.
Только когда мы спускаемся к машине, я понимаю, что Блейк уже собралась и оделась. Она совсем не опаздывала. А это значит, что она пригласила меня… просто потому, что хотела.
Она спрашивает: — Чему ты улыбаешься?
— Я подумал, что в следующий раз, когда я приду, ты должна будешь приготовить для меня.