Лимеренция (ЛП)

В моем горле застрял комок размером с Техас, но, несмотря на это, мне удается очень тихо спросить:
— И кто мы такие?
Он не может говорить то, что, как я думаю, он пытается сказать.
Это не так. Он не может.
Его пристальный взгляд приковывает меня к месту.
— Ты мне нравишься, милая. Ты мне очень нравишься. Мы не друзья. Мы собираемся стать чем-то большим.
  
Я знаю, что сейчас мои глаза, должно быть, размером с обеденные тарелки.
— Ты так говоришь, как будто уже все решил.
Ни капли неуверенности ни в его голосе, ни на лице.
— Потому что уверен. Ты мне нравишься. Ты мне интересна, и я хочу исследовать этот интерес.
Между нами повисает долгое молчание.
А потом я смеюсь.
Смешок, который вырывается из меня, — как он это назвал? — не что иное, как нервный смешок.
— Нет, нет, нет. Это… ты неправильно истолковываешь свои чувства ко мне. Ты сам это сказал. У тебя никогда раньше не было друга, и, возможно, ты беспокоишься, что… — Я делаю паузу, прежде чем произнести имя Фрэдди. — Мне просто кажется, что ты не очень ясно мыслишь.
Он, похоже, ничуть не удивлен моей вспышкой, когда делает еще один шаг ко мне, достаточно близко, чтобы мне пришлось вытянуть шею вверх, чтобы встретиться с ним взглядом.
— Что ж, в одном ты права. Я не соображаю очень ясно, — фыркает он, его голос хриплый от разочарования. — В этом-то и проблема. Я всегда мыслю ясно. Я не волнуюсь. Я не поддаюсь эмоциям. Я всегда контролирую ситуацию. Все. За исключением того, что касается тебя. Ты делаешь это со мной.
Я сглатываю.
— Я ничего не делаю.
— Поверь мне. Это так. — Он усмехается. — Я давным-давно понял, что я не чувствую вещи в той степени, в какой чувствуют большинство людей. Мой мир приглушен, и то, что я чувствую, достаточно легко игнорировать. Но вокруг тебя все… усиливается.
Я качаю головой.
— Ты не знаешь наверняка, что это я…
— Пожалуйста, — резко обрывает он меня. — Сегодня утром, когда ты посмотрела на него, мне потребовалась каждая капля моего самообладания, чтобы не подойти к Фрэдди Руку и не проломить ему череп до тех пор, пока на него больше не перестанут смотреть. Ты делаешь это со мной.
Это признание должно, по меньшей мере, привести меня в ужас — вот почему у меня нет объяснения вспышке жара, которая разгорается внизу моего живота.
Что, черт возьми, со мной не так?
Мой желудок скручивается в узел, я пытаюсь двигаться дальше.
— Итак, у тебя есть интерес. Ко мне. Что-то вроде… романтического интереса? — Это слово кажется мне чужим на моем языке.
— Да, — легко отвечает он. — До какой степени, я пока не знаю. Это ново для меня. Я никогда ни к кому раньше не испытывал таких чувств. — Его рука касается моей щеки, и на мгновение я наслаждаюсь его нежным прикосновением, прежде чем реальность пробирает меня до костей.
Это безумие.
Я отступаю назад, вне пределов его досягаемости, и он позволяет мне.
— Ты же понимаешь, что для того, чтобы разобраться в романтическом интересе, нужны двое, не так ли?
Он поднимает бровь.
— Очевидно. Вот почему я даю тебе понять, что я чувствую.
— Ну, ты не спросил, как я себя чувствую. Возможно, ты спонтанно решил, что я тебе нравлюсь… — Осознание этого звучит еще более безумно из моих уст, чем из его. — Но я не могу сказать того же.
Тень кривой усмешки омрачает его лицо.
— Ты не можешь?
Я резко вдыхаю.
— Нет. Ты просто не интересен мне в таком смысле. — На мгновение абсурдность этого момента поражает меня: я пытаюсь подружиться с Адрианом Эллисом.
В его глазах вспыхивает откровенно хищный блеск.
— Это правда?
Я скрещиваю руки на груди и выпрямляюсь — не то чтобы это избавляло меня от необходимости еще больше задирать подбородок.
— Это правда. Ты мне не нравишься. Не так.
Его ухмылка становится шире, голос понижается до низкого шепота.
— Я тебе не верю. Я видел, как ты смотришь на меня.
Мои глаза на мгновение расширяются.
Он видел?
Мои щеки пылают. Сколько раз он ловил на себе мой быстрый или затяжной взгляд?
Я подавляю желание ерзать, повторяя ту же логику, которую использую по отношению к себе уже несколько недель.
— Я смотрю на тебя так же, как все смотрят на тебя. Я имею в виду, да, ты мне нравишься. Я человек. У меня есть глаза. Но ты и я…
— Вместе было бы идеально, — вмешивается он.
— Пока ты не решишь, что это не так, — огрызаюсь я в ответ. — Ставки высоки. Для меня больше, чем для тебя. И я не совсем уверена в тебе, что ты не решишь, что я выгляжу лучше на шесть футов под землёй, чем рядом с тобой, когда разозлю тебя в следующий раз.
Я смелее, чем намереваюсь быть, но это правда. Не влечение, не химия и даже не наши вопиющие различия в социальном классе удерживают меня от того, чтобы преследовать любой интерес, который, кажется, есть у Адриана. На самом деле, часть меня — возможно, больше, чем следовало бы — втайне взволнована тем, что Адриана тянет ко мне.
Но я не хочу в конечном итоге умереть.
— У меня нет намерения убивать тебя, — говорит он, закатывая глаза.
— Прямо сейчас.
Он бросает на меня равнодушный взгляд.
— Я уже дважды заставал тебя роющейся в моих вещах, раскрывающей мои самые мрачные секреты. Если я не убил тебя тогда, я не думаю, что тебе нужно беспокоиться о том, что разногласия по поводу планов на ужин выведут меня из себя. — А затем, более мягко, он добавляет: — Не бойся.
Я уже чувствую, что моя решимость слабеет, поэтому быстро переключаюсь.
— То, что ты сделал на уроке ранее… ты вынудил меня. Ты мог бы подождать. Ты мог бы оттащить меня в сторону в любое другое время и изложить свою правоту, но ты предпочел устроить спектакль перед всеми.
Я опускаю ту часть, где мне — на мгновение — понравилось зрелище, внимание и все эти завистливые взгляды, потому что ему не нужно об этом знать.
Его рот кривится, в нем нет ни стыда, ни вины.
— Ну, я никогда не говорил, что я святой. Или выше шантажа. Тебе следует привыкнуть к этому.
— А должна ли я?
— Да. — В его тоне нет места для возражений. — Теперь ты моя.
— Как раз то, чего я всегда хотела, — отвечаю я саркастически. — Отношения, построенные на фундаменте шантажа и секретов.
Он пожимает плечами, его голос понижается до шепота.
— Ну, я думаю, ты также обнаружишь много преимуществ в том, чтобы быть моей.
Я не могу сказать, что светится в его глазах — привязанность или обладание — или что из двух заставляет мой желудок переворачиваться, как блин.
Я просто знаю, что это может закончиться очень, очень плохо.
Глава двадцать первая
Странности начинаются на следующем уроке.
Моя преподавательница и глазом не моргнула, когда я явилась на следующее занятие с опозданием почти на двадцать минут, но она все же спросила, выбрала ли я уже платье для бала в честь Святого Бенедикта.
Очевидно, новость распространилась со скоростью лесного пожара, и я поднялась на новую ступеньку социальной лестницы Лайонсвуда: популярность. Когда посреди биологии я роюсь в своей сумке в отчаянных поисках карандаша, девушка позади меня с улыбкой достает один.
— Держи, Поппи, — щебечет она. — Ты можешь одолжить мой.
— О, спасибо, Молли. Я обязательно верну тебе его до окончания урока.
— Даже не беспокойся об этом, — отмахивается она от меня, а затем наклоняется над своим столом с любопытной улыбкой. — Я когда-нибудь говорила тебе, как сильно мне нравятся твои волосы?
— Я так не думаю.
Ну, я знаю , учитывая, что я впервые разговариваю с Молли. Я знаю ее имя с первого курса — дочь какого-то технического директора и знаменитой балерины — и я почти уверена, что она никогда не смотрела на мои волосы достаточно долго, чтобы составить о них мнение, не говоря уже о том, чтобы различить их цвет.