Лимеренция (ЛП)

Флористы проходят мимо первого ряда.
Так же, как и второго.
И третьего.
Они проходят весь путь до конца, останавливаясь, не доходя до моего места.
Я подтягиваю колени к груди, оставляя проход свободным.
— Извините, вам нужно пройти? — Первый флорист в очереди ничего не говорит и не пытается пройти мимо меня. Она просто перекладывает букет и выжидающе смотрит на меня, как будто я тот, кто должен знать, что здесь происходит.
  
— Поппи.
Я поворачиваюсь, мой желудок проваливается до самых половиц, когда я сталкиваюсь лицом к лицу с ухмыляющимся Адрианом. Мой взгляд мечется между ним и вереницей флористов, буксирующих садовые розы. В комнате повисает мертвая тишина, когда я спрашиваю:
— Что происходит?
Ухмылка Адриана становится еще шире.
— Я хочу пригласить тебя на бал в честь Святого Бенедикта. Ты пойдешь со мной, Поппи?
Что за черт?
Второй раз за это утро я жду, что зал разразится хриплым смехом, когда кто-нибудь скажет, что это розыгрыш, придуманный за мой счет.
Но стоит мне оглядеть комнату, и я вижу, что никто не смеется. Большинство из них смотрят на нас — на меня — с чувством, с которым я хорошо познакомилась в Лайонсвуде: жгучей завистью.
И они завидуют мне.
Хорошо, — моя первая мысль, когда мой взгляд перебегает с одного голодного лица на другое. Я становлюсь выше. Теперь ты знаешь, каково это.
Пока мой взгляд не останавливается на Фрэдди, чье опустошение отрезвляет.
Я поворачиваюсь к Адриану и бормочу:
— Какого хрена ты делаешь? — Флористы все еще стоят там с охапками роз и ждут.
Все ждут.
Адриан подходит ближе и берет мою руку в свою, его пожатие обманчиво нежное.
— Потому что я вижу тебя сейчас, — выдыхает он так тихо, что я знаю, что я единственная, кто слышит. — Так что скажи ”да", или я устрою такую сцену, что вся эта комната будет умолять о твоем исключении еще до конца дня.
Я в ужасе смотрю на него снизу вверх.
Он весь расплывается в улыбке, но его глаза говорят мне, что он верит каждому слову.
Поэтому я говорю "да".
***
Как только подготовка к поступлению в колледж заканчивается, я тащу Адриана в ближайший пустой класс и шиплю:
— Хорошо. Серьезно. Что, черт возьми, это было?
И для человека, который только что принудил меня к свиданию с помощью тщательно продуманной публичной демонстрации, он выглядит совершенно беззаботным, когда прислоняется к одному из громоздких деревянных столов, засунув руки в карманы.
Более чем беззаботный, он выглядит самодовольным. Победоносным. Торжествующий.
— Ну, если тебе нужно, чтобы я произнес это по буквам… — Его ухмылка становится шире, и я думаю, что, возможно, действительно ненавижу его. — Это было приглашение на бал в честь Святого Бенедикта.
Я никогда не была особенно склонна к физическому насилию, но у меня возникает внезапное желание врезать кулаком в его острый подбородок и посмотреть, сотрет ли это ухмылку с его лица.
Боясь, что этот импульс может взять надо мной верх, я опускаю взгляд на деревянную доску и делаю несколько глубоких вдохов.
— Да, эту часть я поняла. Почему?
Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он пожимает плечами.
— Потому что я хочу пригласить тебя на танцы.
— В качестве одолжения, — поправляю я. — Что ты очень ясно дал понять сегодня утром, и точно так же, как я дала понять, что не нуждаюсь в твоих одолжениях. Так что не совсем уверена, как мы перешли от этого к тому, что только что произошло в классе.
Он не отвечает, и когда я снова встречаюсь с ним взглядом, его лицо удручающе непроницаемо.
Я потираю переносицу. Еще один глубокий вдох.
— Боже, ты иногда так разочаровываешь.
— Это забавно. Я мог бы сказать то же самое о тебе. — Звук его смешка, низкого и насыщенного, как расплавленный шоколад, отрывает мой взгляд от пола.
Потому что он смотрит на меня.
Ну, смотреть — неподходящее слово для того, что он делает. Он пялится на меня, и делает это точно так же, как половина команды по лакроссу пялится на голые ноги Софи на высоких каблуках — с совершенно бесстыдным очарованием.
Нет никакой утонченности, когда он впитывает меня, его взгляд задерживается на моих бедрах, изгибе бедер, выпуклости груди — а затем прямо на румянце, который начинает подниматься вверх по моей шее.
Я понятия не имею, что такого сделала, чтобы заслужить такой взгляд, но я внезапно чувствую себя совершенно обнаженной.
— Адриан? — Его имя звучит так же неуверенно, как и ощущается в этот момент.
Он моргает, как будто вспоминая, что мы должны вести беседу, и выражение его лица проясняется.
— Ты была права.
— Права в чем? — Я прочищаю горло, щеки все еще горят. Я вступила в этот разговор разгоряченная, и ему удалось вывести меня из себя всего лишь взглядом.
Он отталкивается от стола и подходит ко мне.
— Что я не очень хорошо тебя разглядел.
— И что именно, по-твоему, ты видишь? — Спрашиваю я, скептицизм сочится из моего тона. Что бы это ни было, это не дружеская поддержка. Или способность не лезть не в свое дело.
Я не ожидаю, что он сократит дистанцию, оставив между нами не более фута пространства для дыхания.
— Я понимаю, как это должно быть, — бормочет он, глядя на меня сверху вниз, как на уравнение, которое он наконец решил. — Я чувствую странные вещи. Ты заставляешь меня испытывать странные чувства.
Я выгибаю бровь.
— Думаю, тебе нужно пояснить.
— Знаешь, я собирался убить тебя, — говорит он, — В ту ночь, когда я пригласил тебя на свою вечеринку и застал, когда ты читала дневник Микки, я подумал, что мне нужно будет убить тебя. Ты уже доказала, что являешься головной болью, и как только ты нашла доказательство, я не хотел, чтобы с тобой было сложно.
Осознание этого меня не пугает. Нет ничего такого, чего бы я уже не знала, и сейчас кажется, что та ночь была целую жизнь назад.
— Но потом ты заговорила. — Уголок его рта приподнимается, взгляд смягчается. — И ты была честна. Напугана, но честна. — Его большой палец касается россыпи веснушек у меня под глазом. — Мне понравилось это сочетание в тебе. Довольно сильно. И я ничего не мог с собой поделать. Мне было интересно. Я хотел расколоть тебя. Посмотреть, что ты будешь делать дальше.
Мои глаза сужаются.
— Я помню.
— Я все ждал, когда угаснет интерес. Я все ждал, когда устану от тебя, но время, которое мы провели вместе на каникулах… — Я делаю резкий вдох, когда его взгляд скользит по россыпи веснушек на моем носу и опускается к моему рту, смысл его ясен: наша гребаная дружба опьянила его так же сильно, как и меня.
Я просто не могу поверить, что он это признает.
— Я предположил, что мой растущий интерес вызван тем, что у меня никогда раньше не было друга, — признается он. — Только сегодня утром я понял, что совершенно неправильно истолковал нашу ситуацию.
Мой лоб морщится.
— Что ты имеешь в виду?
— Это была та жалкая демонстрация в твоем шкафчике. — Его лицо внезапно темнеет, каждая капля мягкости исчезает. — Ты вытащила эту жалкую маленькую розочку, и на твоем лице было такое ошеломленное возбуждение. Для него. Для кого-то другого.
У меня перехватывает дыхание.
— Адриан…
У него сводит челюсть.
— Это было чертовски отвратительно.
Мое сердце трепещет от такого количества сарказма в его голосе, но я не произношу ни слова. Я не знаю, что сказать.
— И я признаю, — продолжает он. — Я все еще не понял. Я не мог понять, почему был так зол. И что не мог смириться с мыслью, что ты будешь где-то рядом с Фрэдди Руком. — Его челюсть расслабляется. — А потом мы поговорили перед вторым уроком. И я понял, что ты была права. Я не видел тебя очень отчетливо, но теперь вижу. Я вижу вас — нас — такими, какие мы есть.