Доктор Торндайк. Тайна дома 31 в Нью Инн

Размышления во время обратной поездки были неприятными. Я не мог избавиться от впечатления, что меня вовлекли во что-то очень подозрительное. Возможно, конечно, мое ощущение связано с необычной секретностью, которой окружен этот случай; если бы визит проходил в обычной обстановке, я бы не нашел ничего подозрительного в симптомах пациента, ничего способного вызвать подозрения или тревогу. Может, и так, но эти соображения не успокоили меня.
  
Далее, мой диагноз может быть ошибочным. Возможно, это какое-то нарушение деятельности мозга, осложненное дополнительными нарушениями, такими, как медленное кровотечение, абсцесс, опухоль или простое кровоизлияние. Такие случаи иногда бывают очень тяжелыми. Но данный случай как-то не соответствует симптомам одного из этих заболеваний. Что касается сонной болезни, возможно, это более надежное предположение, но я ничего не мог сказать за или против него, пока не узнаю больше; против был, однако, то факт, что все симптомы точно соответствуют отравлению морфием.
Но даже так нет никаких доказательств преступления. Пациент мог быть заядлым потребителем морфия, а симптомы обострены сознательным обманом. Хитрость этих несчастных вошла в пословицу и равна только их лживости и стремлению к таинственности. Вполне вероятно, что этот человек изображает глубокое оцепенение, когда за ним наблюдают, а потом, оставшись на несколько минут один, встает с постели и достает из какого-то тайника наркотик. Это вполне соответствует его нежеланию увидеть врача и стремлению к таинственности. Тем не менее я не верил, что нашел истинное объяснение. Вопреки всем возможностям, мои подозрения вернулись к мистеру Вайссу и к молчаливой женщине и отказывались рассеиваться.
Все обстоятельства этого случая были подозрительными. Сложная подготовка кареты, в которой я ехал, импровизированное состояние дома, отсутствие обычных домашних слуг, явное желание мистера Вайсса и той женщины помешать разглядывать их внешность, а прежде всего то, что мне солгали. Потому что мистер Вайсс, вне всякого сомнения, солгал. Его заявление о почти постоянном оцепенении пациента противоречило словам о своенравии и упрямстве пациента и еще более противоречило глубоким и относительно свежим следам от очков на носу пациента. Этот человек постоянно носил очки, что вряд ли соответствует состоянию, граничащему с комой.
Мои размышления прервала остановка кареты. Замок на двери открыли, дверцу распахнули, и я вышел из темной тюрьмы у своего дома.
– Через одну-две минуты принесу лекарства, – сказал я кучеру, открывая ключом свою дверь, и мои мысли сразу перешли от общих обстоятельств случая к состоянию пациента. Я сожалел о том, что не пытался более энергично вырвать его из оцепенения и подкрепить убывающую жизнеспособность; будет ужасно, если ему станет хуже и он умрет до того, как вернется кучер с лекарствами. Подстегиваемый этой тревожной мыслью, я быстро подготовил необходимые лекарства, вынес бутылочки и отдал кучеру, который стоял у головы лошади.
– Возвращайтесь как можно быстрей, – попросил я, – и скажите мистеру Вайссу, чтобы он немедленно дал средство из этой маленькой бутылочки. Указания на ярлыке.
Кучер, ничего не ответив, взял у меня пакет, забрался на сиденье, тронул лошадь кнутом и быстро поехал в сторону Ньювингтон Баттс.
Маленькие часы в кабинете для консультаций показывали одиннадцать: время, когда практикующему врачу-терапевту пора ложиться спать. Но мне спать не хотелось. За скудным ужином я продолжал думать об этом случае, и потом, когда курил последнюю трубку у гаснущего камина в операционной, странные и зловещие обстоятельства случая не выходили у меня из головы. Я порылся в небольшой справочной библиотеке Стиллбери в поисках сведений о сонной болезни, но узнал только, что это «редкая и тяжелая болезнь, о которой в настоящее время мало известно». Я прочел материалы об отравлении морфием, но это лишь подкрепило мое убеждение о верности моего диагноза, что при других обстоятельствах принесло бы мне большее удовлетворение.
Ведь мой интерес к этому случаю был не просто академическим. Мое положение трудное и ответственное, и я должен решить, как действовать. Что мне делать? Должен ли я сохранять врачебную тайну, к чему меня без слов призывают, или передать свои подозрения полиции?
Неожиданно я с большим облегчением вспомнил о своем старом друге и соученике в студенчестве Джоне Торндайке, теперь известном специалисте по медицинской юриспруденции. В одном деле я участвовал в роли его ассистента, и тогда на меня произвели глубокое впечатление его разносторонние познания, острота ума и удивительная изобретательность. Торндайк стал адвокатом с очень большой практикой и сможет сразу сказать мне, каков мой долг с точки зрения закона; а так как он еще и врач, он поймет острую необходимость медицинской практики. Если я найду время, чтобы навестить его в Темпле и изложить свой случай, все мои трудности и сомнения будут разрешены.
Я с тревогой открыл список вызовов, чтобы посмотреть, какая работа ждет меня завтра. День не очень тяжелый, даже если допустить один-два чрезвычайных вызова утром, но я все же сомневался, смогу ли уйти из своего района, пока в конце списка не увидел имя Бертона. Мистер Бертон живет в старом доме на восточной стороне Бувери-стрит, менее чем в пяти минутах ходьбы от квартиры Торндайка на Кингз Бенч Уок; к тому же мистер Бертон хроник, и его можно посетить последним. Побывав у мистера Бертона, я отыщу своего друга с очень большой вероятностью встретить его после возвращения из больницы. Могу позволить себе долгий разговор с ним, а взяв извозчика, вовремя вернусь к вечерней работе.
Это было большое утешение. При перспективе разделить ответственность с другом, на суждения которого я могу полностью полагаться, все затруднения словно покинули меня. Записав эту встречу в свой список, я пришел в хорошее настроение, встал и выколотил трубку, когда маленькие часы показали полночь.
 
Глава 2. Торндайк разрабатывает план
 
Входя в Темпл по Тюдор-стрит, я испытывал приятное ощущение знакомости. Здесь я провел много замечательных часов, работая с Торндайком над случаем, который газеты назвали «Делом с красным отпечатком большого пальца», и здесь я встретил любовь своей жизни – эта история рассказана в другой книге. Это место дорого мне воспоминаниями о счастливом прошлом, оно позволяет надеяться на новое счастье, которое ждет меня в не слишком далеком будущем.
Мой решительный стук маленьким медным молоточком привел к тому, что дверь открыл сам Торндайк, и тепло, с каким он меня встретил, заставило меня одновременно обрадоваться и устыдиться. Потому что я не только отсутствовал, но и был очень плохим корреспондентом.
– Блудный сын вернулся, Полтон, – объяснил Торндайк, заглядывая в комнату. – Это доктор Джервис.
Я вслед за ним вошел в комнату и увидел Полтона, его доверенного слугу, лабораторного ассистента, мастера на все руки и близкого друга. Полтон ставил поднос с чаем на небольшой стол. Маленький человек сердечно пожал мне руку, и на его лице появилась улыбка, какую можно ожидать от благожелательного грецкого ореха.
– Мы часто говорим о вас, сэр, – сказал он. – Только вчера доктор спрашивал, когда вы к нам вернетесь.
Так как я не возвращался к ним в том смысле, какой он имел в виду, я почувствовал себя виноватым, но свои сведения сохранил для уха Торндайка и ответил вежливыми общими фразами. Затем Полтон принес из лаборатории чайник с горячим чаем, разжег огонь и вышел, и мы с Торндайком, как в прежнее время, сели в свои кресла.
  
– И откуда вы появились таким неожиданным способом? – спросил мой коллега. – Похоже, вы делали профессиональный визит.
– Да. Мой район – Нижняя Кенсинтон Лейн.
– Ага. Значит, вы снова «на старой тропе».
– Да, – ответил я со смехом, – старая тропа, долгая тропа, тропа, которая всегда новая.
– И ведет в никуда, – мрачно добавил Торндайк.
Я снова рассмеялся – не очень сердечно, потому что в словах моего друга была неприятная правда, подтверждавшаяся моим собственным опытом. Врач, у которого нет средств и который вынужден брать временную работу, подменяя других, обнаруживает, что годы приносят ему только седину и богатый неприятный опыт.