Доктор Торндайк. Тайна дома 31 в Нью Инн

– Нисколько, – ответил я. – Я должен идти туда и тогда, где и когда я нужен, и не мое дело интересоваться личной жизнью пациента.
– Это очень хорошо, сэр, – сердечно согласился он, – и я очень рад, что вы так смотрите на дело. Я говорил об этом своему другу, но он не очень разумный человек. Он очень скрытен и подозрителен по природе.
– Так я и понял. Но относительно его болезни – он серьезно болен?
  
– Ах, – ответил мистер Вайсс, – я хочу, чтобы вы сказали мне об этом. Меня самого он очень удивляет.
– Но какова природа его болезни? На что он жалуется?
– Он почти ни на что не жалуется, хотя он явно болен. Но дело в том, что он почти все время спит. Лежит в сонном оцепенении с утра до вечера.
Мне это показалось очень странным и никак не вяжущимся с энергичным отказом пациента видеть врача.
– Он никогда не просыпается полностью? – спросил я.
– О, да, – быстро ответил мистер Вайсс, – время от времени он встает и бывает совершенно разумным. И как вы можете догадаться, очень упрямым. Это самое странное и удивительное, эти переходы от оцепенения к почти нормальному и здоровому состоянию. Но, может, вам лучше посмотреть на него и судить самому. Сейчас у него тяжелый приступ. Идите за мной, пожалуйста. Лестница темная.
На лестнице действительно оказалось очень темно, и, как я заметил, на ступенях не было никакого ковра, даже клеенки, и наши шаги звучали так, словно мы в пустом доме. Я шел за проводником, держась за перила, и на втором этаже прошел вслед за ним в комнату такого же размера, как та, что внизу, и тоже скудно обставленную, хотя и не такую убогую. Единственная свеча в дальнем конце бросала слабый свет на фигуру на кровати, оставляя остальную часть комнаты в полутьме.
Когда мистер Вайсс вошел в комнату, женщина, та самая, с которой я разговаривал внизу, встала со стула у кровати и неслышно вышла из комнаты через вторую дверь. Мой проводник остановился и, пристально глядя на лежащего, сказал:
– Филип! Филип! Врач пришел осмотреть тебя.
Он помолчал мгновение и, не получив ответа, произнес:
– Кажется, он дремлет, как всегда. Не хотите ли подойти и посмотреть, что можно сделать?
Я прошел к кровати, оставив мистера Вайсса в конце комнаты у двери, в которую мы вошли. Он там остался и молча стал расхаживать в полутьме взад и вперед. При свете свечи я увидел пожилого мужчину с приятным, умным и привлекательным лицом, но очень изможденным, бледным и землистым. Он лежал совершенно неподвижно, только еле заметно поднималась и опускалась грудь, глаза закрыты, лицо расслаблено, и, хотя он не спал, но находился в сонном летаргическом состоянии, словно под влиянием наркотика.
Я с минуту наблюдал за ним, по часам следя за ритмом его дыхания, потом неожиданно и резко обратился к нему по имени; но ответом было лишь легкое поднятие век; после короткого сонного взгляда на меня веки вернулись в прежнее положение.
Я начал физический осмотр. Вначале проверил пульс, взяв запястье с намеренной резкостью, надеясь вырвать пациента из оцепенения. Удары медленные, слабые и слегка нерегулярные, свидетельствующие – хотя в этом не было необходимости – о пониженной жизнеспособности. Я прослушал сердце, удары которого через худую грудную клетку звучали очень отчетливо, но не нашел ничего ненормального, кроме слабости и неуверенности действия. Потом я занялся глазами, внимательно осмотрел их при свете свечи, поднимая по очереди веки, чтобы увидеть радужную оболочку. Пациент не сопротивлялся моему намеренно грубому обращению с этими чувствительными структурами и не проявлял никакого недовольства, даже когда я поднес пламя свечи на расстояние в несколько дюймов от глаз.
Но его чрезвычайная терпимость к свету легко объяснилась при более близком осмотре: зрачки были сжаты так сильно, что в середине радужной оболочки виднелась только узкая черная полоска. И это оказалось не единственным ненормальным отличием глаз больного. Пациент лежал на спине, правая радужная оболочка слегка прогнулась к центру, отчетливо показывая вогнутую поверхность, и когда я попробовал вызвать легкое, но быстрое движение глазного яблока, заметил волнообразное движение. У пациента было то, что называется «трепещущей радужной оболочкой». Это происходит, когда хрусталик извлекают для лечения катаракты или случайно, оставляя радужную оболочку без поддержки. В данном случае общее состояние радужной оболочки свидетельствовало, что операции по извлечению хрусталика не было, как не было и менее обычной операции с иглами. Отсюда следовало, что пациент страдает от так называемого «смещения хрусталика», а значит, он почти полностью слеп на правый глаз.
Этому выводу явно противоречила вмятина на переносице, свидетельствующая об очках, и следы за ушами, что я искал и нашел, они соответствовали дужкам очков. Очки, снабженные дужками для ушей, обычно носят постоянно, и это соответствует впадине на переносице, которая глубже, чем если бы очки надевали только для чтения. Но если зрячий лишь один глаз, можно было бы пользоваться очками с одной линзой; однако это возражение несущественно, потому что такие очки при постоянном использовании гораздо менее удобны, чем очки с дужками за ушами.
Что касается природы болезни пациента, казалось возможным только одно мнение. Это ясный и типичный случай отравления опием или морфием. На такой вывод указывали буквально все симптомы. Обложенный язык, медленно и трепетно показанный пациентом после несколько громких требований на ухо; желтая кожа и мертвенное выражение; сжатые зрачки и оцепенение, из которого его не могло вывести самое грубое обращение, но которое в то же время не достигало полной бесчувственности, – все это образовало отчетливую и связную группу симптомов, указывающих не только на наркотик, но и на очень большую его дозу.
Но такой вывод поднимал другой очень неловкий и трудный вопрос. Если была принята большая и ядовитая доза – кто ее предоставил? Тщательный осмотр рук и ног пациента не обнаружил ни одного следа, который указывал бы на применение шприца. Этот человек явно не обычный наркоман; отсутствие следов уколов не позволяло установить, сам ли пациент использовал наркотик или это сделал кто-то другой.
Оставалась еще возможность, что я ошибся в своем диагнозе. Я был совершенно уверен, но мудрый человек всегда допускает сомнения. А учитывая состояние пациента, такое сомнение становилось особенно тревожным. Пряча стетоскоп в карман и в последний раз взглянув на неподвижную фигуру, я понял, что мое положение очень трудное и непонятное. С одной стороны, мои подозрения, вызванные весьма необычными обстоятельствами этого визита, требовали осторожности; с другой стороны, мой долг – сообщить любую информацию, которая может оказаться полезной пациенту.
Когда я отвернулся от кровати, мистер Вайсс перестал медленно расхаживать взад и вперед и остановился передо мной. Теперь на него упал слабый свет свечи, и я впервые увидел его отчетливо. Он не произвел на меня благоприятного впечатления. Мужчина плотного телосложения, с круглыми плечами, типичный немец с волосами цвета пакли, смазанными кремом и гладко расчесанными, с большой, неровной, песочного цвета бородой и грубыми чертами лица. Нос большой и толстый, утолщенный в конце, красновато-пурпурного цвета, причем этот цвет словно стекал на остальную часть лица. Брови большие и густые над глубоко посаженными глазами, и он в очках, делающих его слегка похожим на сову. Внешность непривлекательная, а я был в настроении, которое заставляло меня особенно остро реагировать на неприятную внешность.
  
– Что скажете о нем? – спросил он.
Я колебался между требованиями осторожности и откровенности, но наконец ответил:
– Он в тяжелом состоянии, мистер Вайсс.
– Да, я это вижу. Но вы пришли к какому-нибудь выводу о природе его болезни?
В вопросе слышались тревога и напряженное сдержанное ожидание; что естественно в таких обстоятельствах, но это не рассеяло мои подозрения, напротив, еще больше убедило в необходимости осторожности.