Спасти СССР. Реализация (СИ)

— Да, Леонид Ильич, — Андропов чувствовал себя неуютно. Возможно, именно поэтому и заюлил: — По правде говоря, я ранее… то ли из пристрастия к оперативным играм, то ли из-за нелюбви к жестким шагам с необратимыми последствиями, но способен был бы принять во внимание всякие, там, особые обстоятельства — и… скажем, не отправлять подростка в следственный изолятор… Тем более я был бы достаточно мягок в отношении ни в чем не повинных родных и близких «Объекта»! Но на текущий момент ситуация резко изменилась. — Поглядывая на согласно кивавшего Брежнева, он внутренне успокоился, и в голосе его окрепла уверенность. — Пока речь шла о явлении, направленном исключительно на защиту интересов СССР, идентификация «Объекта-14» не грозила трагедиями. Тем более, можно было достоверно утверждать, что информированность автора писем не связана с серьезными внутренними утечками или деятельностью противника. Но после разгрома заговорщиков из «Халька» — после прояснения сути этого разгрома! — подозрения заставляют меня работать с «Объектом-14» существенно жестче…
  
— Вот! — генсек вскинул мосластый палец. — Вот именно поэтому я и тереблю тебя, Юра! Задержать фигуранта просто необходимо! Задержать, а затем объяснить ему три важных обстоятельства! Во-первых, с «Хальком» он не прав в принципе. Это — «свои», пусть даже не вполне верно оценивающие политический момент и общую международную ситуацию. Гибель нескольких человек, преданных делу социализма и дружественно настроенных в отношении СССР — абсолютно непозволительна! Во-вторых, подобные действия впредь не допустимы вообще — любые сведения для лиц из-за рубежа, а тем более иностранных спецслужб, могут исходить исключительно от компетентных представителей СССР — они же каждый шаг рассчитывают в общении с оппонентом! А этот… Юра… — брежневский голос стих, но в нем лязгнули холодные металлические нотки: — Любыми способами, прямо или как-нибудь еще, но донеси до него эти… правила, требования, заповеди! И, в конце-то концов, пусть наш прыткий «Объект» сам выбирает между двумя вариантами своего грешного жития! — Он погрозил пальцем, чеканно формулируя: — Или вариант «А»: будет жить под контролем специалистов, врачей и педагогов, в закрытом учреждении на территории ЗАТО, или вариант «Б» — будет находиться под контролем, но в условиях добровольных самоограничений. То есть, мы предоставим «Объекту» относительную свободу, он даже сможет ездить по стране, а жить, работать и учиться — вне системы профильных ЗАТО. При этом, что неизбежно, ему надо будет соблюдать ряд несложных правил: сообщать о любых своих перемещениях по стране заранее; при случайных контактах с иностранцами или при каких-либо изменениях собственного состояния — составлять точный отчет; своевременно проходить назначенные обследования, в том числе специфические виды осмотров, например, у психологов, и не пытаться от них уклониться. — На губах Генерального заплясала демоническая улыбочка: — Ну, а если ему придет в голову нарушить режим, то дождется автоматического перехода к варианту «А»!
Тот же день, позже
Ленинград, проспект Газа
У входа в клуб Пашка вывесил наш вымпел с журавлем, и слабый ветер колыхал его — чудилось, что вышитая птица с усилием взмахивает крыльями, пытаясь взлететь.
Пальцами я коснулся вымпельной бахромы, и тут же отдернул руку — звонкие хиханьки да хаханьки за дверями живо набирали силу. Створка распахнулась, выпуская Ясю и Тому.
— Ах, что-то Дюша совсем забыл о нас… — пригорюнилась зеленоглазка, забывая скрыть лукавую улыбочку.
— Не замечает совсем, — грустно поддакнула Ясмина, покачивая головой, и лишь искорки веселинок можно было уловить в глубине ее глаз.
— Не любит, не поцелует… — горестно вздохнула Тамара в накате озорства, и тут же воспротивилась моему порыву: — Э, э! Да я так, просто, сказала! Не в клубе же…
Она церемонно поправила шапочку, подруга хихикнула, и вот уже обе заливаются по-детски необузданным смехом — без причины, да и зачем юным, здоровым, хорошеньким девчонкам искать повод для радости?
— Ви, товарищ Акчурина, нэправильно понимаете политику нашей партии, — проговорил я медленно и глуховато, будя великую тень, и по-приятельски обнял Ясю. — Говорят, с первого декабря начнется чемпионат СССР по шахматам?
— Говорят, — кивнула девушка, не пытаясь высвободиться.
— А я? — возмутилась Тома. — А меня?
Я и ее приобнял. И лишь теперь Ясмина убрала мою руку с талии.
— А еще говорят… — сказала она улыбчиво, подышала в рукавичку, грея пальцы, и подставила ладонь падавшей снежинке. — … Что четвертого декабря у меня день рожденья! Дюх, я тебе потом адрес напишу, а то заблудишься… Томка у нас была уже, а ты еще нет.
— И как впечатления? — я дружески пихнул подругу.
— О-о! — закатила Яся глазки. — Двухкомнатная! Отдельная! И ванная только наша, ничья больше!
За спиной послышалось ойканье — это Ирка спускалась по скользким ступеням, а Паштет ее спасал…
Удивительно, но сейчас, в эти тающие минуты покоя, когда вокруг вились незримые токи любви и дружбы, меня не тяготила недобрая память о цэрэушниках и чекистах, об игре и контригре. И даже намеченная мною «акция» не пугала.
Мы шли к метро, девчонки щебетали, а я украдкой высматривал наружное наблюдение. Понимал прекрасно, что виртуозов из «семерки» не засечь, и все равно тщился.
Пока юная кровь не взыграла, приправленная гормонами, и не загасила нудные очажки тревоги.
— Жаль, что так далеко, аж в Тбилиси, — болтала Ясмина, — а то бы съездила! Посмотреть вблизи, почувствовать, поболеть…
— А ты за кого? — спросила Тома, хотя битвы гроссмейстеров ее не интересовали совершенно.
— А я еще не решила! Полугаевский силен, и в хорошей форме. Но и Цешковский неплох… Не говоря уже про Таля!
— А Геллер? — вставил я.
— Ну, этот вообще… Тем более, он уже выходил как-то в чемпионы СССР. Посмотрим! Интересно же следить не за явным фаворитом, а как раз за тем, кто вроде бы слаб, кто не увешан медалями. Болеешь за него, переживаешь, и вдруг — па-пам-м! — этот аутсайдер обходит всех!
По дороге нам встретилась румяная тетка в распахнутом тулупе. Она топталась в валенках, бойко торгуя мороженым. Говорят, когда Черчилль увидал москвичей, с удовольствием лакомившихся эскимо в мороз, до него дошло, что советский народ непобедим.
Я разорился на три брикетика пломбира, и мы дружно лопали мерзлую сласть, шагая в ногу. Куснешь быстренько, чтобы зубы не ломило — язык немеет от холода, но пупырышки уже заливает восхитительной жижицей… Тускло блестит фольга обертки… Чуть заметный пар изо рта тает, как пломбир…
Тома всё кудахтала над Ясей, уберегая подружку от простуды — и пряча под видом трогательной заботы низкое коварство. Однако Ясмина отмела посягательства на половинку ее порции, твердо заявив: «Фигушки!» Пришлось делиться мне…
Со станции «Кировский завод» мы доехали до «Техноложки», а там одноклассницы пересели, чтобы вместе отправиться в Купчино по таинственным девичьим делам. Я им старательно помахал, чувствуя растущее беспокойство, вперемежку с облегчением — не надо провожать Тому, можно сразу ехать до конечной. Мое дело — там…
Оттого и градус смятения рос.
Вернувшись на перрон, я сел в первый же поезд — и тут же вышел, выскользнул в смыкающиеся двери. Если кто и присматривал за Дюшей Соколовым, то этот кто-то сейчас едет в брошенном мною вагоне! Или это легкий рецидив паранойи?
Пропустив следующий состав, я дождался, пока по стенам туннеля снова пробежит свет прожекторов, и на станцию с воем ворвутся зелено-голубые вагоны. Моя очередь.
  
Народу хватало, и все до конечной, до «Гражданского проспекта». Что ж, тем легче затеряться…
На «Площади Восстания» случился человечий прилив, и надо было уступать место. Ничего, ноги молодые, постоишь…
…Я вышел на перрон «Академки». Вчерашний сеанс брейнсёрфинга оставил в ситечке памяти случайное знание метростроевца. И сейчас я им воспользуюсь — в моей потрепанной сумке, что обтягивала куртку ремнем через плечо, не только учебники, но и трубка монтера.