Охота на гончих

Домик оказался крохотным – и снаружи, и внутри. Пожалуй, совсем как тот, что конунг выделил шотландцам. Только здесь было и вовсе не повернуться: следом за Малин пройдя через узкие сени, забитые хозяйственной утварью, леди Мак-Лайон очутилась в комнате с низким потолком, добрую треть которой занимал пышущий жаром очаг. По левой стене вытянулся топчан, застеленный лоскутным одеялом, по правой – большая кровать, к изголовью которой был притиснут грубо сколоченный стол, весь усыпанный мукой. Возле стола на табурете восседала грузная женщина лет сорока – она раскатывала тесто. Тут же, свесив с кровати худые ноги в грубых вязаных чулках, две девчушки лет семи-восьми толкли в мисках начинку для пирогов. Третья – совсем маленькая, возилась за спинами сестер с какой-то тряпичной куклой. Одежда на девочках была латаная-перелатаная, но чистая.
– Малин? – Женщина у стола подняла голову и утерла потное лицо краем передника. – Ты что вернулась? Товар весь вышел?
– Почти что. – Девушка, весело улыбаясь, пропустила вперед леди Мак-Лайон. – Вот, госпожа взяла все, что было! Да ей самой не донести – мы Снорри подождем. Все ж не на холоде.
Девчонки-погодки одновременно подняли головы, толкушки в их руках замерли. Взгляд матери семейства переместился на леди Мак-Лайон. Зашуршало домотканое платье – женщина поспешно, хоть и с некоторым трудом, поднялась:
– Доброго дня, госпожа. Уж простите, не разглядела вас сослепу-то!.. Самую малость вы со Снорри разминулись – он от скорняка с новым заказом вернулся, только-только отправила. Меня Фритой зовут.
– Нэрис, – улыбнулась в ответ леди Мак-Лайон, здраво рассудив, что здесь вполне может обойтись и без титула. Хозяйка, поклонившись, прикрикнула на дочь:
– Успеешь медь перебрать, Малин! Лучше гостье помоги плащ снять, сопреет она у нас-то…
– Ничего-ничего, – поспешно сказала Нэрис, – я сама. И так незваная явилась, чего уж больше. Я тут посижу, вы обо мне не беспокойтесь.
Она сняла плащ и, перебросив его через руку, скромно присела на жесткое ложе. «На топчане, вероятно, спит старшая, – подумала леди, – а младшие где же? С родителями?» Украдкой покосившись в сторону кровати, Нэрис заключила, что так оно и есть. Эти люди, наверное, очень бедные. Может, к тем медякам, что у Малин в рукавице звенят, еще серебрушку добавить? Как Ивар тогда – «на расширение предприятия»?.. Леди потянулась к поясу, но руки до кошеля так и не донесла. Уж больно это походило на милостыню, а северяне – люди гордые, на такое могли и обидеться.
Обижать Нэрис никого не хотела. Поэтому сидела и без толку мучилась, глядя на малышку с тряпичной куклой и ее худеньких серьезных сестричек. Где уже этот Снорри? Уйти бы! Вроде и не виновата ни в чем, а совестно…
Мучениям леди Мак-Лайон положила конец неунывающая Малин. Она уже выпуталась из своих одежек и деловито порхала по комнате. Вытерла нос младшей девочке, проверила широкий противень, где в раскаленном жире шкварчали румяные пироги, и сейчас, нагнувшись над кадушкой в углу, черпала воду в котелок.
– Взвару клюквенного откушаете, госпожа? – спросила она. – Горячий, да с медом – чудо как хорош, никакого вина заморского не надо!
Нэрис окончательно сконфузилась от такого внимания и уже собиралась было отказаться, но тут со стороны кровати донеслись шорох и глухое бормотание, перебитые таким отчаянным свистящим хрипом, что леди аж вздрогнула.
– Не пугайтесь, госпожа! Это батюшка, – поспешила успокоить Малин, – я ведь говорила, прихворнул он у нас. Сейчас взвару спроворю, выпою ему – полегче задышит.
– Грудь у него слабая, – со вздохом подала голос хозяйка дома. – С молодости еще. Лекарь велел гусиным жиром растирать да кутать, чтоб пропотел. А как его кутать, коли он в жару бьется да так и норовит одеяла скинуть? Уж вторую ноченьку с ним маюсь, с горемычным, боюсь, как бы не помер… Ох, простите, госпожа! Вы уж потерпите маленечко, сейчас Малин его утихомирит, чтоб зазря не пугал!..
Нэрис, прислушиваясь к натужному сипению из темного угла, покачала головой. Звуки были нехорошие.
 
– А что с вашим мужем? Застудился?
– Оно самое, госпожа, – кивнула Фрита, нарезая тесто длинным ножом. – Давеча продрог на холодном снегу, а много ли ему надо – в его-то годы? Здоровье еще рыбаком подорвал, таким же и мне достался. Ох, бабья жизнь – не ходок, так пьянь, не пьянь, так хворый!..
Северянка в сердцах всплеснула руками, в воздух взметнулось белое облачко муки. Облачко взметнулось и осело, а леди Мак-Лайон, наоборот, поднялась.
– Разрешите, я посмотрю? – сказала она, откладывая плащ. И, предупреждая возможное удивление, добавила: – Я в болезнях понимаю немного.
Хозяйка дома переглянулась с дочерью и неуверенно пожала плечами:
– Как пожелаете. Да только старик мой каждую зиму хворает, мы уж привычные. Жиром да отваром завсегда спасались, глядишь, и тут боги сберегут!
Однако щедрая покупательница на богов надеяться не пожелала. Подошла к кровати, присела на краешек и взялась за одеяло. Покачала головой: старый торговец метался в жару, хрипло постанывая, и на ощупь был как печная заслонка – сухой да горячий. Под глазами круги, лицо белое, только под носом да вокруг губ синева просвечивает. Леди Мак-Лайон сдвинула брови и, не чинясь, задрала на болящем рубаху. Приникла ухом ко впалой груди, послушала дыхание… И через несколько мгновений, кивнув каким-то своим мыслям, выпрямилась.
– Не поможет тут жир, – сказала она. – Да и от взвара толку чуть. Сколько он уже вот так лежит, вы говорили?
Фрита, робея под серьезным взглядом серо-зеленых глаз, пробормотала, что дня два уже, не меньше. Леди сердито фыркнула:
– Гнать бы такого лекаря! Куда беднягу кутать да тереть, когда он и так сам себя скоро изнутри зажарит?
Малин испуганно заморгала. Ее мать, комкая в руках тесто, переводила настороженный взгляд с гостьи на мужа.
– Так и что ж теперь, госпожа? – деревянно пробормотала женщина. – Другого-то лекаря поди найди.
Нэрис, морща лоб, смотрела на старика. Он был совсем плох. Действительно, пока кого отыщешь, пока дождешься… Леди вздохнула:
– Малин, ты бы сестер хоть к соседям свела, маленькие они еще, а тут без кровопускания никак не обойтись. Да и побегать придется.
– Зачем? – прошептала девушка, мало что понимая.
– Мне нужен таз, узкий нож и полотенца. Вода, я вижу, уже закипает? – вместо ответа сказала гостья, поднимаясь. И, ласково потрепав по голове самую младшую из девочек, улыбнулась хозяйке: – Ничего. Даст бог, уж как-нибудь справимся.
– Госпожа! – ахнула Малин. – Да нешто вы сами ему кровь отворять будете?!
Нэрис оглянулась на едва дышащего торговца:
– Не бойся, уже приходилось…
На Берген медленно наползали сумерки. Погода вновь начала портиться – еще недавно чистое небо, не державшее на себе ни облачка, заволоклось сизой пеленой, помрачнело. Люди, задирая кверху головы, хмурились и поднимали воротники до самых щек. Загулял в простенках ветер, гоня с улицы разыгравшихся ребятишек.
Торговая слобода, без того к вечеру опустевшая, встретила Тихоню хлопающими ставнями и запертыми лавками. Те же немногие, что еще были открыты, все равно ничем старому воину помочь не могли: спешащие по домам хозяева на расспросы отвечали неохотно и все больше разводили руками.
– Не видели, сударь, – говорил торговец мукой, ненавязчиво оттесняя Ульфа к выходу. – Сюда такая не заходила, а мы ж с утра до вечера на улицу носа не кажем…
– И знатные дамы бывают, и попроще, – вторил ему торговец готовым платьем из лавки напротив, – а таких, чтоб как вы описали, милостивый государь… Может, заглядывала, а может, и нет – разве ж всех-то упомнишь?
Из скорняжной так прямо с порога завернули:
– Чего бабе тут делать? Седьмой год торгую – ни одной не видал!
Сунулся Тихоня везде, куда допустили, да остался ни с чем. То ли Нэрис до слободы так и не дошла, то ли дошла, да не запомнил никто. Внешность-то у ней, не при хозяине будь сказано, не ахти какая приметная. Норманн огляделся вокруг и опустил плечи. Торжище совсем обезлюдело. Еще и темнеет с каждой минутой все больше. Возвращаться надо – а как вернешься? Лорд ему жену доверил, а Тихоня, дурачина этакий, возьми ее да упусти! «Не знал как будто, с кем дело имею, – укорял себя Ульф, поворачивая вспять. – Уж сколько раз было – на минуту отвернешься, и поминай как звали». Он вспомнил, как утром орал на собственную госпожу, и совсем сник. Чего, спрашивается, рот было разевать? Еще и дверью хлопать, зная хозяйские привычки… Выходит, сам виноват – и в том, что госпожу из-под надзору выпустил, и в том, что вот-вот со службы слетит.