Фрунзе. Том 2. Великий перелом
Вот Токарев и подсуетился.
Лично прибыл на прием, чтобы доложиться. Набравшись, так сказать, наглости. Тем более что с Фрунзе он не раз общался на оружейные темы и знал – тот вполне нормально воспринимает подобные выходки.
– Михаил Васильевич, – произнес он, входя, – вот.
И начал доставать из специального саквояжа оружие, завернутое в тряпицу.
– Что это?
– В свободное время. В инициативном порядке разрабатывал.
– Я понимаю. Но что это?
– Автоматический карабин под новый патрон 6,5 × 40.
– И в чем подвох?
– Ни в чем. Вот – разработал.
Начали беседовать.
Оказалось, что Токарев занимался разработкой не карабина, а пистолет-пулемета в инициативном порядке. И уже давно. Вот и решил приспособить свою поделку под новые задачи.
Получилось странно.
Его пистолет-пулемет был основан на автоматике со свободным затвором. Как и все в те годы. И чтобы компенсировать возросшую энергию отдачи, он банально увеличил массу этого затвора и жесткость пружины. Не, ну а что? Сработало же…
– А вы сами из него стреляли?
– Он вполне исправно работает, – уклончиво ответил Токарев.
– Только честно – лягается при стрельбе?
– Лягается… – нехотя ответил конструктор, зная, что нарком ведь пойдет и проверит. Возможно, даже прямо сейчас.
– Вот то-то и оно. Он и должен лягаться. Да и при стрельбе с заднего шептала прицельная стрельба одиночными выстрелами посредственной будет. Но идея мне нравится. Смотри…
И Фрунзе начал высказывать свои мысли.
Крутя-вертя эту поделку в своих руках, он невольно вспомнил о знаменитой H&K G3. В девичестве бывшей CETME modelo В, выросшей из StG45M.
Конструкция ее была в какой-то степени… противоречивой.
В чем это выражалось?
В том, что в России G3 традиционно ругали. Называя не иначе как «часы с кукушкой» или отпуская иные нелицеприятные эпитеты. Но Фрунзе знал – в советской, а потом и в российской традиции принято давать огульные оценки, подавая многие вещи инструментами пропаганды в гротескных, черно-белых тонах. У нас, пожалуй, только FN FAL не ругали, да и то только потому, что объявляли ее клоном нашей СВТ-40.
В остальном же мире оценки H&K G3 были радикально позитивнее. Что выразилось и в объеме производства, который был на уровне таких знаменитых стволов, как FN FAL и M16. Примерно в районе 7–8 миллионов экземпляров всех вариантов. Что особенно показательно в условиях доминирующего оружейного лобби США, и в глазах Фрунзе ставило G3 в равнозначную с FN FAL позицию.
Понятное дело, с АК все это не сравнимо.
Но никто и не стремился это сделать. Оружейный экспорт «наши западные партнеры» старались закрыть куда более дорогими и ценными продуктами вроде самолетов, орудий, бронетехники и так далее. Стрелковое же оружие в основном выпускали только для своей армии и гражданских нужд…
Почему Фрунзе зацепился за идею?
Потому что G3 была самой простой и дешевой в производстве из всей плеяды первого послевоенного поколения штурмовых винтовок. Да и последующих. Настолько, что их лицензировали у себя даже такие страны, как Пакистан, Иран, Турция, Мексика и так далее. А это, как вы понимаете, не самые передовые промышленные страны. Так или иначе – G3 стоял на вооружении армии и полиции около 80 стран.
Да, на оригинальном патроне G3 лягался, что было главной его бедой. Но 6,5 × 40 далеко не 7,62 × 51. Этот боеприпас был вдвое менее мощный. Что откровенно вдохновило Михаила Васильевича. И он битый час потратил на Токарева, рассказывая, как тому переделать свой девайс в некое подобие G3.
Понятно – обещание Федорову было дано.
Но сможет ли сам Федоров его реализовать? Большой вопрос. Так что нарком дал шанс и второму участнику этой гонки – Токареву. В надежде на то, что хоть один из образцов за несколько лет они смогут довести до ума. И на Токарева у него надежды было больше.
Почему?
Тот был приземленным и не витал в облаках.
Вон как ухватился за шанс.
И вряд ли будет пытаться сделать что-то идеальное. У него не такая степень экзальтации…
– Там есть еще кто на прием? – поинтересовался Фрунзе, когда конструктор ушел.
– Нет, Михаил Васильевич, – ответил секретарь.
– Тогда я домой. Голова кругом.
– Вас беспокоить, если будет какое-то ЧП?
– Конечно. Следуем строго по регламенту. Пусть даже оно в 2 или 3 часа ночи случится, – произнес нарком через плечо, выходя из кабинета.
Дорога до дома ему не запомнилась.
Он почти сразу задремал и чуть-чуть покемарил, пока ехал.
Поднялся в квартиру.
Обнял и поцеловал молодую и покладистую супругу. И замер…
В прихожей на тумбочке стояла пачка книг, перевязанных веревочкой. Одинаковых.
– Что это? – спросил нарком и, не дожидаясь ответа, глянул на обложку. – «Сказки на ночь» М. В. Фрунзе… – прочитал он. И завис.
– Дорогой, ты не рад?
– Я? Я… честно говоря, даже не могу понять, что это?
– Ты детям такие интересные сказки рассказывал. Я их никогда не слышала. Вот и решила записать. А потом обратилась в издательство, и их напечатали.
– Напечатали то, что я рассказывал детям?! – вытаращился он на жену.
– Ну да… – опешила она. – Тимур и Татьяна очень мне помогали в этом. Они тебя специально просили повторить то, что я еще не слышала или записала неточно. А потом мы вместе их вычитывали-правили. И мама твоя помогала. Мы хотели сделать тебе сюрприз.
Фрунзе нервно выдохнул.
Развязал завязки. И, взяв книгу, начал ее листать.
Его пробил холодный пот.
У него в прошлой жизни никогда не было детей. И он не знал детских сказок. Разве что те, которые сам в детстве слушал. Но то было давно и неправда, посему он их совсем не помнил. Вот и выдумывал, опираясь на свои воспоминания, разные истории. Где-то пересказывал мультфильмы, адаптивно. Где-то фрагменты фильмов. Где-то что-то еще. Так что его дети слушали то историю «Ивашка из дворца пионеров», то приключения миньонов, то похождения «Аватара», а то и историю о паровозике, который смог, в шутливой форме. И так далее. Само собой – в адаптированном варианте. Поскольку оригинальный финал истории про паровозик от майора Пэйна Фрунзе посчитал перебором.
И это все оказалось записано.
И издано.
– Ох… – выдохнул нарком.
– Милый, тебе плохо?
– Да разве же это сказки? Зачем…
– Еще какие сказки! Ты посмотри на тираж!
– Любимая, – как можно спокойнее произнес чуть пришедший в себя Михаил Васильевич, – ты хоть спрашивай, когда в следующий раз такое будешь делать. Или хотя бы предупреждай…
– Я что-то сделала не то? – нежно обняв его за шею, спросила Любовь Петровна.
– Ну… как тебе сказать?.. М-да. И кто тебя надоумил?
– Я Анатолию Васильевичу как-то сказала, что ты удивительный рассказчик и сочиняешь для детей славные сказки. Он заинтересовался. Попросил парочку ему показать. Я выбрала наиболее безобидные. И он оказался в восторге. Заявил, что это как раз то, что нужно современным детям.
– Анатолию Васильевичу?
– Луначарскому. Наркому просвещения.
– Луначарский, значит… уф… – протерев вспотевший лоб платочком, выдал он. – Прошу, радость моя, никогда ничего за моей спиной не делай. Даже если считаешь это правильным и нужным.
– Я просто хотела сделать тебе приятный сюрприз.
– Понимаю. И он очень приятный. Серьезно. Я рад. Но будь осторожна, не забывай о том, какую должность мне приходится занимать. Любое неосторожный шаг может закончиться фатально. Для нас обоих. Еще неизвестно, к чему все это приведет, – кивнул он на книгу. – Любую двусмысленность мои враги могут использовать против меня. Против нас. Понимаешь?
– Понимаю, – нежно поцеловав мужа в ушко, произнесла она. – Прости. Такого больше не повторится.
– Ужин готов?
– Только тебя и ждем. Сейчас накрою на стол, – произнесла она и упорхнула на кухню. Нарком же еще несколько минут приходил в себя. Его расчет на продуманную особу оказался поспешным. Такую выходку отчебучила…