Хитрожопый киборг (ЛП)

Стул Бекки издает глухой скрип по потертому деревянному полу, когда она встает, отодвигая его, и обходит стол, приближаясь ко мне. Ее руки порхают по моей руке, затем по плечу и, наконец, останавливаются на шее.
— Здесь, — бормочет она. И она кладет большие пальцы мне прямо под затылок и сильно нажимает.
Я стону, чувствуя, как по всему телу разливается облегчение.
— Точки давления, — бормочет она, скользя пальцами по моей шее, впиваясь в узлы мышц.
  
Слишком быстро она убирает руки.
— Неееет, — протестую я, чуть не плача как человек.
— Подожди, — говорит она, осторожно сжимая мое плечо. — Я схожу за мазью. Сядь на стул боком, чтобы у меня был доступ ко всей спине.
Когда она возвращается и ее покрытые мазью руки касаются мышц моей спины, я издаю надломленный стон. Он звучит измученно, и мне больно, но каким-то образом ее прикосновения приносят и облегчение.
— Да-а-а.
Бекки осторожно рисует круги костяшками пальцев. Она мнет, надавливает и нажимает на меня до тех пор, пока я не начинаю задыхаться, и на лбу у меня не выступает пот.
— Ты здесь действительно слишком напряжен, — говорит она мне, морщась и выражая сочувствие, на которое мой мозг положительно реагирует. Я впитываю его, наслаждаясь тем, что оно заставляет меня чувствовать. Как согревает меня изнутри и снаружи, пока мой живот и что-то еще ниже не сжимается еще сильнее. Я не знаю, как описать это новое чувство — хотя оно до боли приятное.
Умелые, невероятные руки Бекки скользят по моей спине, затем по плечам. Когда она склоняется над моей протянутой рукой, я улавливаю дуновение ее запаха — и моя шея выгибается дугой, ноздри раздуваются, втягивая еще больше ее запаха. Он тоже… приятный. От нее пахнет нашей едой, странным, теплым ароматом. Я полагаю, это женский мускус.
Однако у меня есть проблема.
— Кажется, я испытываю напряжение в новой области, — делюсь я и опускаю взгляд на свои колени. — И оно становится тревожно твердым.
— Твердым? — спрашивает она, отрывая руки от своего занятия и отступая на шаг.
Я удивленно смотрю на нее.
— В чем дело?
Она смотрит на меня странно настороженным взглядом. Я наблюдаю за активностью, разгорающейся в ее черепе, не понимая, что это за реакция.
— Ничего. Душ может помочь тебе позже избавиться от скованности мышц. А пока еда остывает. Нам нужно поесть.
С ворчанием я убираю руку назад и переключаю внимание на еду.
— Да. И спасибо тебе за еду. И за массаж. Я тебе очень благодарен.
Осторожно, медленно она садится, краем глаза почти украдкой наблюдая за мной.
Она все еще ведет себя странно, когда мы ложимся вместе спать, но при моем шипении и низком рычании, когда я опускаюсь на кровать, по какой-то причине она расслабляется.
Прежде чем лечь, я повозился с одеждой, раздеваясь, чтобы принять душ. После того как помылся, я натянул боксеры Джоэла, что было пределом моих усилий в плане движений. Мои терпение было вознаграждено: я рад, что не пришлось страдать от запаха пота и мускуса. Я также рад, что горячая вода несколько ослабила боль в мышцах. Достаточно, чтобы я громко не стонал от боли.
Однако мои движения в этой кровати, когда я пытаюсь устроиться поудобнее на своей ноющей спине, продолжают свидетельствовать о моем перенапряженном состоянии. И по какой-то причине моя агония, когда я прохожу через этот полный боли процесс, приводит к тому, что Бекки расслабляется еще больше.
Пока я лежу рядом с ней, слишком погруженный в страдания, чтобы разобраться в деятельности ее разума, она сворачивается на своей половине кровати и засыпает.
На следующее утро я просыпаюсь, уткнувшись лицом в подушку Бекки. Как и в прошлое утро, она уже встала с кровати, и пока я размышляю, как оказался на ее стороне наших условных спальных зон, мой лоб сильно нахмурен, а все тело напряжено.
У меня болит везде, но больше беспокоит, что я, кажется, испытываю гематому или отек в области гениталий. Стиснув зубы, я перекатываюсь на спину, хватаюсь за одеяла и приподнимаю их, пока не вижу свое нижнее белье.
Оно натянуто.
В ужасе я стискиваю зубы, вытягиваю руку, зацепляюсь большим пальцем за пояс одежды и опускаю ее вниз, над зоной, доставляющей дискомфорт, чтобы показать причину этой боли. Мой писающий орган такой твердый, что подпрыгивает в такт биению моего сердца, и пока я смотрю на него, он наполняется все большим количеством крови, пока не встает прямо.
— Что за черт? — сбитый с толку, я не спрашиваю у кого-то конкретного. Йондерин не испытывают эрекции, эти базовые реакции сохранены для видов, которые страдают от примитивных инстинктов размножения.
Интересно, не повредил ли каким-то образом кровеносные сосуды экстремальный физический труд, которому я подвергся накануне? Мышечные ткани повсюду кажутся опухшими — возможно, моя реакция вызвана травмой.
Чтобы подняться и заставить свое тело принять сидячее положение без крика, мне приходится яростно прикусить губу. Все во мне горит и находится на грани срыва.
Мне удается подняться на ноги и доковылять до уборной. Вчера, следуя указаниям Бекки, я притащил почти чистое корыто для лошадей с целью отмокания в нем самому. Вчера вечером мне показалось, что закончить его чистку требует слишком много работы, поэтому я отказался от его использования, но я вижу, что Бекки была достаточно любезна, чтобы закончить его чистку, и даже оставила его частично наполненным водой сегодня утром. Я использую ведро, которое она поставила внутри, чтобы налить в него горячей воды, затем опускаюсь в длинную, но узкую водяную емкость.
Я мог бы быть разочарован ограничениями корыта — это абсолютно не похоже на плавание в океане, который я знаю и люблю, — но я слишком благодарен, потому что тепло воды помогает ослабить бесчисленные визжащие вспышки агонии, происходящие в моих измученных мышечных тканях.
В конце концов спонтанная, кажущаяся сексуальной реакция писающего органа ослабевает, и это приносит облегчение. Но плодный мешок ужасно болит, что делает мое настроение раздражительным.
Я отказываюсь от завтрака, не желая портить утро Бекки своим странно агрессивным, не-в-духе настроением. В сарае я съедаю все припасы, что есть в седельной сумке, и мое настроение ухудшается, когда я обнаруживаю, что презираю все консервированные продукты.
Ничто из них не сравнится с тем, что Бекки могла бы приготовить для меня.
Я клянусь себе, что буду умолять ее всегда готовить мне еду.
Второй день строительства забора еще ужаснее.
Третий день чуть не убивает меня.
На седьмой день я не могу встать с постели — и не встаю. Я благодарен, когда Бекки приносит мне воду и еду. Она пытается заманить меня в уборную, но я отказываюсь.
— Я могу удержать в себе воду и стул, — говорю я ей и наблюдаю, как ее глаза широко распахиваются, затем она морщится.
— Что? — я тяжело дышу, оскалив зубы, в то время как мое тело протестует даже против дыхания.
— Ничего, — наконец говорит она, качая головой. — Ты можешь лечь на живот?
— Нет.
— Вот. Давай я помогу тебе перекатиться.
— Я не могу, — угрюмо настаиваю я.
— Пожалуйста? Я хочу кое-что попробовать.
С ее помощью — она толкает меня в плечо, когда я приподнимаюсь, помогая перевернуться на руках, слишком напряженных, чтобы с трудом разгибаться, — я принимаю положение лежа на животе, моя голова повернута к ней.
— И что теперь?
Хотя живот создает некоторые проблемы, она забирается на кровать рядом со мной и начинает растирать мои мышцы.
Ее прикосновения просто божественны. В какой-то момент я говорю ей, что она, должно быть, наземное ангельское существо, и это заставляет ее смеяться, но я совершенно серьезен.
  
Ее тяжелый живот прижимается к нижней части моего позвоночника, когда она наклоняется, и ее живот ощущается так, как будто он почти… Не уверен. Мне кажется, я чувствую почти трепещущий толчок. Приветствие головастика, определенно. Но я обнаружил, что не возражаю против веса или ощущений и уж точно не против давления или тепла.