Все наши скрытые таланты

У некоторых девочек выходят очень хорошие расклады, но они все равно выходят из Душегубки в слезах, с потрясенным видом. Конечно, они делают это напоказ. Всем хочется получить предсказание о том, что их ждет какое-то невероятное потрясение и что их жизнь резко изменится.
Фиона снова лежит на полу, потирая кусок кальцита с оранжевыми пятнами.
– Мой старший брат врач. Он живет в Бостоне, – вздыхает она. – А мама считает, что актерство – это для эгоманьяков.
– У меня оба брата инженеры, – сочувствую ей я. – А сестра Эбби работает на ЕС в Бельгии. Никто не верит, что я сдам итальянский.
– Да, паршиво. Кому вообще нужен итальянский?
– Ну я так и говорю, – отвечаю я, радуясь, что она на моей стороне. – Лучше бы всем нам учить испанский.
– А ты знаешь, что в Лос-Анджелесе в большинстве районов говорят на испанском? И в тагальском языке много испанских слов.
– Правда? Вот видишь, я права.
Я думаю, что мы теперь подруги. Наверное. Хотя трудно сказать.
Но когда картами начинают интересоваться и в классах, становится труднее. Девочки, которых я не смогла обслужить во время обеденной перемены, между уроками начинают толпиться у моей парты. Мистер Бернард почти всегда минут на пять-десять опаздывает, и все этим пользуются. Окружают меня и начинают умолять разложить им карты.
– Лучше делать это с глазу на глаз, – говорю я девочкам, которым не хватает денег на консультации или которые слишком боятся заходить в Душегубку. – Понимаете, это частное дело.
– Мне все равно! – шутливо восклицает Ребекка Хайнс. – Пускай все смотрят!
– Но мне надо… ну это… сохранять свою энергию.
И это правда. Я начинаю понимать, что мне хотела сказать женщина из «Прорицания». Я скучаю по своим прежним обеденным переменам, когда приходилось выслушивать, как Мишель рассказывает про контурную паластику носа. К концу каждого дня я начинаю ощущать тяжесть. Два дня подряд я засыпаю в своей кровати прямо в школьной форме, пока мама не зовет меня на ужин.
Но я по-прежнему даю консультации. Мне трудно ответить отказом. Мне не хочется, чтобы обо мне думали, как будто я зазнаюсь только потому что раздобыла колоду. Мне хочется, чтобы меня считали приятной, хорошей, веселой. С моими-то оценками только и остается, что надеяться быть веселой и приятной, чтобы я хоть чем-то интересовала других.
Поэтому, вынимая карты в классной комнате, я начинаю немного преувеличивать. Играть на публику.
– Любовники! – восклицаю я, как будто у меня во рту свежая клубника. – А вот это действительно интересная карта.
– Она означает любовь? – возбужденно спрашивает Ребекка Хайнс.
Столпившиеся вокруг девочки хихикают и подталкивают друг друга. Единственная, кого, похоже, вовсе не интересует гадание, это Лили. Я гляжу на нее поверх голов и плеч и вижу, что ее рука тянется к слуховому аппарату.
Она что, отключает его?
– Да, любовь, – отвечаю я Ребекке, хотя это и не совсем верно.
«Любовники» обычно означают скорее поиск гармонии между двумя противоположными силами, чем романтическое увлечение. Но кто хочет это слышать?
– Ты найдешь свою родственную душу, – говорю я.
– Когда? Где? Как?
Я протягиваю ей колоду.
– Спроси карты. Спроси их. Спроси, кто твоя родственная душа.
С другого конца класса на меня смотрит Фиона. Те, кто легкомысленно относятся к Таро, раздражают ее больше, чем меня. Она закатывает глаза и берет в руки телефон. На мой телефон приходит сообщение в WhatsApp. Я быстро бросаю взгляд на экран, наполовину скрытый в моем кармане.
«Как можно настолько грубо играть?»
 
Я ухмыляюсь и решаю довести дело до конца.
– Ребекка, ты должна спросить карты с открытым сердцем. Спроси их, кто твоя родственная душа.
– Кто моя родственная душа? – спрашивает карты бедная глупенькая Ребекка Хайнс.
– ГРОМЧЕ!
– КТО МОЯ РОДСТВЕННАЯ ДУША?
– Магические силы тебя не слышат, Ребекка!
– КТО, БЛИН, МОЯ РОДСТВЕННАЯ ДУША? – кричит она и вытаскивает карту из колоды.
«Дьявол».
  
– Сатана! – кричу я, напуская на себя испуганный вид. – Твоя родственная душа – Сатана!
В это мгновение в класс входит мистер Бернард, и все толпившиеся вокруг меня девочки с визгом разбегаются.
– Что? Чем вы тут занимаетесь? Что здесь происходит, Мэйв?
Я быстро прячу карты.
– Ничего, сэр, – отвечаю я скромно.
– Andiamo! Andiamo [2]! – приказывает он жестом всех вернуться на свои места.
 
7
 
Несколько дней я не вижу рори, но в четверг снова сажусь рядом с ним в автобусе.
– Привет, – говорит он. – У меня осталась твоя вещица.
Он оттягивает воротник рубашки и вытаскивает длинный коричневый шнурок, который прикрепил к моему кварцу.
– Спасибо, – говорю я, когда он опускает камень мне в ладонь.
Меня немного смущает, что он до сих пор хранит тепло его тела.
– Тебе нравятся всякие украшения, не так ли?
Вопрос довольно невинный, но то, как я его задаю, кажется странным и неловким.
– Ага, – отвечает он вполне беззаботно. – Нравятся…
Он вытягивает руки и показывает свои свежепокрашенные ногти. Теперь они аквамаринового цвета.
– Всякие наряды, – заканчивает он со скромной улыбкой.
– Не осуждаю тебя, – говорю я, рассматривая его сине-зеленые ногти. – Ну, то есть мне самой не очень нравятся косметика, украшения и все такое, но мне кажется, это потому что… ну, единственная причина, потому что от тебя это как бы ожидают, раз ты девочка, понимаешь? Как будто, когда я это надеваю, то я как бы и должна это носить. А от этого все впечатления портятся.
Он кивает, глядя на меня так, как если бы я заговорила на языке, который он не слышал с детства.
– Извини, несу какую-то чепуху. Возможно, это даже не имеет смысла.
– Нет, имеет, – говорит он совершенно уверенным тоном. – Имеет. Наверное, никто из нас не хочет делать то, что от нас ожидают.
Мы немного молчим, размышляя друг о друге в совершенно новом свете.
– Слушай, – говорю я, до сих пор ощущая зажатый в руке теплый розовый камень. – Почему бы тебе не оставить его себе?
– Что? Нет, он твой.
– Не совсем. Как я сказала, мне не нравится носить украшения.
Я надеваю шнурок ему на шею, и камень свисает снаружи на его джемпере. Он быстро засовывает его за пазуху.
– Спасибо, Мэйв.
Мы еще немного молчим, пока автобус едет, а когда выходим, Рори задерживается.
– Собираешься сразу домой? – спрашивает он.
– Нет. А что?
– Да так… что-то мне не очень хочется прямо сейчас домой.
– Ну ладно, – отвечаю я, чувствуя, как в животе образуется комок. – А куда ты хочешь пойти?
Мы идем вдоль берега Бега, пиная камешки и ветки, почти не разговаривая. Похоже, ничего конкретного у него на уме нет. Мне уже приходилось так гулять с другими парнями. Ничего особенного. Они постоянно пытаются найти какое-нибудь местечко поукромнее, чтобы дотронуться до тебя, а я им разрешаю. Такое уже бывало дважды. Конечно, это никакой не секс. Просто так я чувствую, что не отстаю от других.
Интересно, а был ли секс у Рори? Вообще-то ему уже семнадцать. Думая об этом, я краснею и поплотнее закрываю шарфом нижнюю половину лица.
Мы идем по длинному подземному переходу, где кто-то оставил бутылки и сигареты. Это уже много лет место, где тусуются тинейджеры. Граффити на стенах служат напоминанием о трагедиях каждого поколения: Курт Кобейн, Эми Уайнхаус, Мак Миллер. Мы сидим и немного разглядываем их, говоря о том, что поп-звезды и рок-идолы всего лишь люди, которые умирают.
– О боже, так по-готски, – смеется Рори, обхватывая руками колени.