В отчаянном разрушении (ЛП)

— Я не знаю, что случилось, — шепчу я. Я опускаю взгляд на матрас, и Арло делает несколько громких вдохов.
— Я тоже не знаю... Я сделал тебе больно? Тебя напугала лампа? Поговори со мной, пожалуйста.
Я поднимаю на него затуманенные глаза и тут вижу его. Я больше не вижу Нейтана. Я не чувствую длинных, холодных пальцев Нейтана на своих. Я больше не чувствую удушья, продолжая смотреть на Арло.
— Я должна тебе кое-что сказать, — наконец выдыхаю я, понимая, что время пришло.
Я должна сказать ему. В конце концов, я должна была. Я думала, что у меня есть еще время, но, конечно, Нейтан нашел способ разрушить все даже на расстоянии. Он забрал у меня все, и вот он здесь, все еще забирает. Я измучена. Может быть, наконец-то рассказ кому-то, кроме моего психотерапевта, мамы и Деклана, поможет.
Он продолжает смотреть на меня страдальческим взглядом, от которого на глаза наворачиваются слезы. Он снова тянется ко мне, и я позволяю ему, подушечка его большого пальца ловит слезу.
 — Dime, por favor. Estoy aquí, Girasol 65 . Я не собираюсь никуда уходить. 
Я делаю глубокий вдох, готовая все рассказать.
Глава 18
 
 
АРЛО
 Что, черт возьми, только что произошло? 
Лицо Клементины пятнистое и красное, и я не знаю, что делать. Я жду, когда она заговорит, но она делает длинные паузы. По тому, как она кивает и шевелит губами, кажется, что она наконец готова.
Я с ужасом жду, что она скажет.
 Отвали от меня. 
Вот что она кричала. Но, похоже, она не понимала, где находится. Казалось, она даже не понимает, что я все еще нахожусь с ней в комнате. Казалось, она была где-то в другом месте, в своей голове.
Я даже не уверен, что она понимала, что происходит с лампой. Как раз в тот момент, когда я без устали вколачивал в нее свои бедра, лампочка в лампе перегорела и заискрила, издав громкий звук. К этому, конечно, не добавились мои крики и то, что комната внезапно погрузилась во тьму, как по щелчку пальцев.
Сначала я подумал, что это просто ее страх оказаться в темноте, и не стал бы ее винить. Поскольку все окна здесь закрыты плотными шторами, в комнате становится абсолютно темно без лампы.
Я пристально смотрю на нее и надеюсь, что она сможет рассказать мне, что, черт возьми, происходит, и я смогу хоть как-то ей помочь.
Ее колени под простынями втянуты в грудь, она делает несколько успокаивающих вдохов, но выглядит ничуть не спокойной. Я кладу руку на ее закрытое колено, и она смотрит куда угодно, только не на меня.
От этого в моей груди происходит разрыв, и я хочу знать, что случилось с моей девочкой.
— Клементина, ты должна рассказать мне, что происходит. Что случилось?
Ее голос слабый, и мне приходится наклониться, чтобы лучше расслышать. — Это случилось... Это случилось почти два года назад.
— Что случилось?
Она прикусывает губу, и это кажется довольно трудным, потому что на ней появляется слабый след крови, и я снова тянусь большим пальцем к ее мягким губам, чтобы смахнуть его. Из ее глаз снова вытекает слеза, и она делает дрожащий вдох.
— Розалия не знает, и ты должен пообещать мне, что она никогда не узнает. Пока я не буду готова. Пожалуйста, Арло.
Ее слова звучат напряженно, и это не помогает моему бьющемуся сердцу. — Ты заставляешь меня волноваться, Клементина, пожалуйста.
— Мой бывший парень... Нейтан. — Она делает глубокий вдох, и мое тело напрягается. Я пытаюсь вспомнить имя, но это не помогают. — Мы были на вечеринке в его студенческом доме, и он... он кое-что сделал. Со мной.
Я придвигаюсь чуть ближе и снова кладу руку ей на колено, и она, кажется, почти расслабляется под этим прикосновением, что удивляет меня, учитывая, что она может сказать дальше.
Учитывая то, как все происходит, я боюсь, что мое предположение верно. Худший кошмар отца.
 
— Должно быть, он подсыпал мне что-то в напиток, о чем я тогда не знала, — снова начинает она, и нервы еще больше сдавливают ее. — Когда он оставил меня одну, я ничего не могла сделать. Я не могла остановить его. Я не могла пошевелиться. Мне было так страшно, но он продолжал. Я то погружалась, то отключалась. Как будто я тонула, и меня тянуло вверх и под волны. А потом меня вытаскивают на поверхность, чтобы перевести дух, и все повторяется сначала. Было темно. Так чертовски темно в той комнате.
— Господи, Клементина. Ты кому-нибудь рассказала? Где он, черт возьми, находится?
Гнев вырывается из меня, и я чуть сильнее сжимаю ее колени, но ей, кажется, все равно. Она выглядит почти... сломленной. Я мог бы встряхнуть ее прямо сейчас, и она бы не вздрогнула. Я уверен, что ее сломало то, что она повторяет эту ночь в своей голове.
Она качает головой.
— Мне потребовалось время, чтобы наконец рассказать кому-то. Моя мама и Деклан знают, так же как и мой психотерапевт. Она очень помогла мне разобраться в том, что произошло и что я пыталась сделать.
Последнее замечание застает меня врасплох. — Что ты пыталась сделать?
Еще одна слеза скатывается по ее пухлой щеке, и я поднимаю руку, чтобы вытереть ее, пока она не захрипела. Она перебирает руками простыню и медленно снимает ее со своего тела, чтобы показать мне свои бедра. Слабые шрамы.
— Я нашла способ забыть о воспоминаниях. Какое-то время это помогало, пока не перестало. Сначала это был тяжелый путь с бритвами, кончиком ножа, ножницами и всем, что попадалось под руку. Потом шрамов стало слишком много, чтобы их скрывать, и я была вынуждена найти другой способ. Держать ногти достаточно длинными, чтобы погружать их в кожу в разных частях тела, где никто не видит.
Она показывает мне нижнюю часть своих рук, и я наконец-то вижу эти слабые шрамы. На этом Клементина не останавливается, она продолжает показывать мне места на своем теле, где она нанесла себе такие повреждения, которые были бы скрыты от чужих глаз.
Тишина заполняет комнату, пока я впитываю ее слова. Тебя никогда не готовят к тому, как справиться с подобной ситуацией. Никакие унции раскаяния или сочувствия не облегчат боль, которую они пережили. Я могу лишь посочувствовать ей настолько, насколько она позволит, потому что это чувство, которое никто не может по-настоящему понять или прочувствовать, пока не испытает его воочию.
 Я не могу представить, как одинока сейчас Клементина. 
— Клем…
Мои слова обрываются, когда она фыркает и трет рукой бедра. Она качает головой, ее светлые пряди разлетаются во все стороны.
— Поверь мне, Арло. Я думала о том, чтобы дать отпор в юридическом смысле, но не стала этого делать. Деньги могут остановить многих плохих людей от последствий их действий. Я просто случайно оказалась перед одним из таких монстров.
— Ты видела его с тех пор?
Мне не только интересно, как она себя чувствует, но и нужно знать, где этот ублюдок. Если я когда-нибудь увижу его...
— Да.
Слово эхом отдается в комнате. Словно зазубренный нож, разрезающий тишину между нами.
Я провожу рукой по волосам и делаю глубокий вдох. В груди становится тяжелее, и кажется, будто в этой комнате на нас давит невидимый груз. Ей очень тяжело, и я так хочу помочь, но не знаю, как. Я чувствую себя бесполезным и бессильным перед тем, что никто не должен терпеть.
— Пожалуйста, перестань так на меня смотреть, — шепчет она, отворачивая голову в сторону и глядя на дверь.
— Прости меня,
bebita. Я чувствую, что должен сделать что-то, чтобы помочь тебе, но я в растерянности, — признаюсь я.
— Того, что ты дал мне возможность рассказать тебе, и того, что ты здесь и слушаешь, достаточно, — наконец говорит она. — Я не прошу о жалости или о том, чтобы на меня посмотрели по-другому. Я достаточно сделала для этого сама. Моей маме и Деклану потребовалось время, чтобы начать улыбаться рядом со мной. Казалось, что каждый раз, когда я была рядом или они слышали мой голос, они застревали в этом бесконечном трансе жалости ко мне. Я уже смирилась с чувством вины, которое овладевает каждым, как только я ему об этом рассказываю. Мне надоело, что люди смотрят на меня как на сломленную, что им нужно ходить по пятам, когда я рядом. Я просто хочу продолжать жить дальше, не обращая внимания на чужие взгляды и жалость.