"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Промашку дал, — признал свою ошибку Шаболдин, отправив Гурова обратно в камеру. — Ничего, посидит, успокоится, тогда и продолжим. Вы-то, Алексей Филиппович, как, будете его высочеству жалобу на меня передавать? — с улыбкой спросил он.
— Передам, Борис Григорьевич, обязательно передам, раз уж Фёдор Захарович попросил, — ответ я тоже сопроводил улыбкой. — Как забавный курьёз. Меня, говоря по чести, другое больше заботит, — перешёл я на серьёзный тон.
  
— И что же? — насторожился пристав.
— Боюсь я, Борис Григорьевич, что не выйдет у нас с вами доказать соучастие Фёдора Гурова в отравлении отца, — поделился я своими сомнениями.
— Это почему? — удивился Шаболдин.
— Потому что сдаётся мне, что того соучастия и не было, — ответил я. — По крайней мере, в том виде, в каком это обыкновенно происходит.
— Поясните, — попросил пристав.
— Извольте, — я согласно кивнул. — Обыкновенно соучастие означает исполнение преступления неким лицом совместно с другим лицом или лицами. Один, предположим, жертву выслеживает, другой убивает, третий держит, четвёртый следит за тем, чтобы не было случайных свидетелей.
Настала очередь Шаболдина согласно кивать. Ну да, пример я нарочно выбрал простой и понятный.
— В случае же с отравлением Захара Гурова Ольга Кирилловна всё сделала сама, — продолжил я. — Сама подлила яд в графин свёкра, сама подбросила ополовиненную склянку с ядом младшему Погорелову…
— Постойте! — прервал меня пристав. — Но как она могла подбросить склянку Погорелову, если он вернулся к себе до того, как Гурова отправилась подливать яд свёкру?!
— Борис Григорьевич, ну неужели у женщины-дворянки не найдётся подходящей склянки, куда можно заранее отлить часть яда? — задал я риторический вопрос. — Так что когда Погорелов поднялся на третий этаж, она ему и подбросила одну склянку, а свёкра потом отравила из другой. И уж возможность выбросить или спрятать её до утра у Ольги Кирилловны всяко имелась.
— Хм, пожалуй, — принял мои соображения Шаболдин.
— Но что Фёдор Захарович с самого начала всячески супругу свою к тому подталкивал, я целиком и полностью уверен, — пора было переходить к главному. — Скорее всего, сам и придумал, как всё это совершить. А уж попытки вызвать у нас подозрения против Погорелова, а потом и против брата — это точно его замысел. Но он ни нам с вами, ни на суде никогда и ни за что в том не признается, а мы, повторюсь, этого не докажем. Была бы жива Ольга Кирилловна, вы бы из неё признание и показания на мужа рано или поздно выжали, но… — тут мне оставалось только картинно развести руками.
— За отравление супруги и убийство Марфы Шишовой Гурова осудят, — задумчиво выдал Шаболдин после долгого размышления. — И наследства он не получит. Может, и пёс тогда с его хитрыми замыслами? Что скажете, Алексей Филиппович?
— Мне кажется, я знаю, что тут можно сделать, — решение я нашёл чуть раньше, как раз пока пристав думал над моими выводами.
— И что же? — спросил Шаболдин. Я рассказал.
— А что, Алексей Филиппович, и попробуйте, — без особой уверенности начал пристав, но продолжил уже живее: — Ведь может и получиться…
  
Глава 30. Вот и всё
 
Снова оказавшись в допросной, Фёдор Гуров удивлённо огляделся, уж очень непривычно для него смотрелась сейчас здешняя обстановка без пристава и писаря.
— Садитесь, Фёдор Захарович, — начал я, едва урядник Фомин оставил нас с Гуровым вдвоём. — Здесь, как видите, нет ни писаря с допросным листом, ни старшего губного пристава Шаболдина, — на самом деле я отчаянно волновался, но Гуров этого, к счастью не замечал. Оно и понятно — сам-то он пребывал в расстройстве и подавленности. — Я на действительной государевой службе не состою, и таким образом наша беседа никакого законного основания не имеет и никаких установленных законом последствий иметь не будет.
— Тогда какой в ней смысл? — потухшим голосом спросил Гуров.
— Остались некоторые тёмные места, которые я хочу прояснить, — ответил я. — Я понимаю, вам в том прояснении особой нужды нет, однако у меня есть что вам предложить, помимо облегчения души и очищения совести.
— И что же? — Гуров оживился. Ну да, надежда, она, знаете ли, умирать никогда не торопится…
— О том чуть позже, — подсадил я его на крючок. — Начнём с того, что я расскажу вам, как я всё произошедшее вижу, а вы меня поправите, если я в чём-то ошибусь.
— Я не стану ничего обещать, пока не услышу ваши предложения, — что же, полностью присутствия духа Гуров не потерял, стало быть, и ясность ума сохраняет. Тем лучше, в таком его состоянии легче будет договориться.
— Обещания ваши, Фёдор Захарович, мне, знаете ли, без надобности, — давать Гурову возможность слишком много о себе думать и тем более выставлять какие-то условия я никоим образом не собирался, а потому сразу показал своё преимущественное перед ним положение. — Просто послушайте.
Гуров промолчал. Да и ладно, пускай себе пока молчит, если ему так хочется. Главное, чтобы потом заговорил.
— Что отца вашего вы не травили, я знаю, — начал я с хорошего. — Что отравила его Ольга Кирилловна, знаю тоже, — добавил немного неприятного. — А ещё я знаю, что именно вы подстроили так, что супруга ваша на это решилась, — вот и до плохого дошло.
Гуров посмотрел на меня внимательно и недобро. Но мне доброта его вообще ни к чему, а вот внимание ещё пригодится…
— Как я понимаю, записка, что вы написали от имени Ольги Кирилловны, довольно точно отражает положение, действительно имевшее место, — продолжал я. — Договорившись о мире с Ангелиной Павловной, вы принялись настраивать отца против Василия Захаровича, напоказ выставившего неприятие нового брака Захара Модестовича, надеясь тем самым покрыть за счёт брата потери в наследстве, каковые неминуемо должны были последовать из-за чувств вашего отца к молодой супруге.
Гуров снова смолчал, но еле заметно кивнул. Оно и понятно — это я сейчас не свои домыслы излагаю, а то, что и сам он, и Ангелина Павловна говорили на допросах. Ладно, пора переходить к тем самым домыслам.
— Однако чем дальше, тем яснее для вас становилось, что потери те могут оказаться очень большими, — вступил я на зыбкую почву догадок и предположений. — Настолько большими, что простого сокращения доли Василия Захаровича для их покрытия могло в полной мере и не хватить. Полагаю, тогда же к вам впервые стали приходить мысли о том, что если бы отец скончался, не составив завещания, возместить себе урон от его щедрости к Ангелине Павловне вы смогли бы подачей в суд иска о признании брата недостойным наследником, благо, поводов для такого Василий Захарович давал предостаточно.
Фёдор Гуров выглядел удивлённым. Меня это только порадовало — значит, я на верном пути. Впрочем, я и без того не сильно сомневался в верности своих предположений, но лишнее их подтверждение оценил как приятное и полезное. Далее я излагал уже более уверенно.
— Как я понимаю, тогда же и Ольга Кирилловна начала пенять вам, что вы не пытаетесь отца против Ангелины Павловны настроить. Видимо, именно её упрёки и навели вас на мысль, что как раз супруга ваша и могла бы посодействовать исполнению ваших надежд. А, может, она уже и вела с вами такие разговоры? — спросил я.
— Намекала, — недовольно скривился Гуров.
— И чем чаще она вам намекала, тем более явственно вы ей показывали, что всё понимаете, и даже в главном с нею согласны, но не готовы к таковому решению? — я снова задал прямой вопрос, побуждая Гурова к ответу. Тот лишь кивнул. Ну что, тоже подтверждение…
  
— Уверившись со временем в том, что супруга ваша укрепилась в своём мнении и готова сама умертвить Захара Модестовича, вы потихоньку стали её к тому подталкивать, — тут подо мной была уже не зыбкая почва, а настоящее болото, забираться в которое я, понятно, не особо и хотел, а потому решил перейти ко второй части своего выступления — к вопросам, требовавшим более развёрнутых ответов, чем простое согласие или столь же простое отрицание. — Что заставило вас, Фёдор Захарович, взяться за дело по-настоящему? Вы узнали, что Захар Модестович забрал у Друбича завещание? Или как-то прознали про облигации?