"Фантастика 2025-101". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Помню, конечно, — вздохнул пристав, однако тут же оживился: — Но когда, Алексей Филиппович, оно нас останавливало? А сейчас-то вас достаточно только представить, и того довольно будет — свадьба Леонида Васильевича с Татьяной Филипповной у всех ещё на памяти.
Это да, тут Шаболдин прав. Тем более, дело, если я ничего не путаю, будет вертеться вокруг людей, в той или иной степени какое-то касательство к царевичу Леониду имеющих — господина Погорелова-старшего, его супруги и их детей. У них моя фамилия и впрямь вопросов не вызовет, да и у остальных, пожалуй, тоже.
  
— Что же, Борис Григорьевич, — сказал я, — раз уж о моём участии в деле мы договорились, с чего начнём?
— С Погореловым, Алексей Филиппович, поговорить не хотите? — с надеждой в голосе спросил пристав. — Может быть, с вами он более разговорчив окажется, нежели со мной?
— Хочу, Борис Григорьевич, — согласился я. Будет Погорелов со мной разговорчивым, не будет, это уж как получится, а личное о нём впечатление составить себе я должен.
[1] Аква-тофана — прозрачная бесцветная жидкость, не имеющая вкуса и запаха, водный раствор мышьяковой кислоты и экстракта белладонны, сильный яд. В XVII-XVIII вв. широко использовался в Европе для быстрого либо медленного, в зависимости от дозировки, отравления. Название яд получил по имени благородной дамы Тофании ди Адамо, которой приписывалось его изобретение. По неизвестным мне причинам в XIX веке постепенно вышел из употребления.
[2] См. роман «Жизнь номер два»
  
Глава 4. Погореловы
 
Дорогие мои читательницы! В честь Восьмого Марта вам подарок — внеочередная прода!
Читатели-мужчины, вы, конечно же, тоже имеете право этим подарком пользоваться, но не забывайте: вам он достался только благодаря нашим замечательным женщинам :)
Следующая прода выйдет обычным порядком в субботу 11 марта
— Никак, Алексей Филиппович? — что ничего у меня не вышло, сообразить Шаболдину большого труда не составило. В зеркало я не смотрелся, но вид имел уж наверняка разочарованный. Да и не особо долгое время моего отсутствия говорило само за себя.
Николай Матвеевич Погорелов, двадцати лет от роду, православного вероисповедания, дворянин, родившийся в Москве, проживающий в доме отца своего, профессора Царской Академии живописи, ваяния и зодчества Матвея Николаевича Погорелова, нумер четырнадцатый в Аптекарском переулке, холостой, студент в той же академии, где профессорствовал его отец, вызвал у меня неприятные предчувствия одним своим видом. Нет, в самой наружности младшего Погорелова придраться было не к чему — высокий рост, прямая осанка, простые и правильные черты лица никак не меркли от некоторой неопрятной помятости, вполне естественной после нескольких дней, проведённых им в камере. Борис Григорьевич любезно предоставил мне возможность поговорить с Погореловым наедине, но любезность эта пропала безо всякой пользы — Николай Матвеевич повторил своё признание в отравлении Гурова и заявил, что причины этого деяния являются его личным делом и говорить о них он ни с кем не станет. Спокойный и уверенный тон, коим эти слова были сказаны, прямой и ясный взгляд, общая уверенная манера держаться убедительно показывали непреклонную готовность молодого человека стоять на своём.
— Никак, Борис Григорьевич, — признал я свою неудачу. — Но соглашусь с вами: Погорелов упорствует именно потому, что знает, кто отравил Гурова. Или думает, что знает. Объяснить его упорство иначе я не могу.
— Вот и я не могу, — вздохнул пристав. — Но пока не могу и понять, кого Погорелов покрывает. Так-то я первоначально про мать или сестру его думал, но…
Я терпеливо ждал продолжения. Имелись у меня кое-какие соображения на сей счёт, но интересно было послушать Шаболдина, заодно и сравнить его мысли со своими. Долго испытывать моё терпение Борис Григорьевич, слава Богу, не стал.
— Про мать с сестрой, думаю, вы, Алексей Филиппович, и сами понимаете, — усмехнулся пристав. — Из всех собравшихся в тот день в доме Гурова именно они были наиболее близкими Погорелову людьми, так кого, как не их, ему выгораживать?
Я согласно кивнул.
— Но зачем им травить Гурова? — риторически вопросил Шаболдин. — Обеим при наследовании по обычаю ничего не достанется, и даже если Гуров им что-то завещал, то наверняка не особо много. Так что вот… — пристав с сожалением развёл руками.
Что же, стоило признать, что мыслим мы с Борисом Григорьевичем сходным образом. И тем важнее становилась необходимость разыскать то завещание, которое является действительным на сегодня. Если, конечно, оно сохранилось, ведь его мог уничтожить и сам Гуров перед составлением нового, а уже новое завещание мог уничтожить убийца, если оно не оправдывало его ожиданий.
С Шаболдиным мы договорились пока что разделиться. Он собрался побеседовать с прислугой в доме Гурова, я же забрал дело, чтобы прочитать его дома, на том до вечера и расстались.
…Ничего прямо так уж нового по сравнению с рассказом Шаболдина я в розыскном деле не вычитал, однако же некоторые подробности меня заинтересовали. Выяснилось, что Юрий Смиглый, согласно показаниям коего Погорелов ночью находился на третьем этаже, видел Погорелова только со спины и опознал его исключительно по сложению и походке. Правда, Ольга Гурова утверждала, что видела Погорелова в лицо, когда он спускался с третьего этажа на второй. В общем-то, если бы не признание Погорелова, эти показания выглядели бы не столь убедительно — пусть наблюдательность слуг и общеизвестна, но в суде слова Смиглого хорошему защитнику было бы несложно поставить под сомнение, а свидетельство Ольги Гуровой нуждалось в тщательной проверке, учитывающей освещение коридора во втором этаже и другие условия, определиться с которыми следовало уже на месте. Немного удивило отсутствие в деле допросных листов относительно пропавшего завещания Гурова — видимо, Шаболдин пока что говорил о том с жильцами и гостями дома в частном порядке, никого ни к чему не обязывающем, отложив допросы по всей форме на потом. Бориса Григорьевича я тут хорошо понимал — он ухватился за возможность поймать убийцу по горячим следам, и главным для него тогда было именно это.
Шаболдин появился как раз к вечернему чаю, так что просто забрать дело и уйти у него не вышло, пришлось получить ответ на утреннее угощение, да ещё с лихвой. Ну да, он-то меня одного чаем поил, а тут мы с Варей вдвоём проявили радушие, и ушёл от нас пристав нескоро и совсем не голодным. Чего-то такого, что могло бы повлиять на ход розыска, ему пока что раскопать не удалось, так что мы решили и завтра действовать порознь — Борис Григорьевич снова собирался посетить дом Гуровых, я же вознамерился нанести визит старшему Погорелову.
Едва пристав нас покинул, супруга насела на меня с расспросами, пришлось, хоть и в самых общих чертах, поделиться сутью моего нового занятия. В ответ я получил добрую порцию восторгов, какой умный у моей Вареньки муж, раз такие люди обращаются к нему за помощью. Восхваления эти вместе с моей благодарностью плавно перешли от слов к делу, и уснули мы изрядно уставшими и столь же изрядно довольными…
…Сказать, что Матвей Николаевич Погорелов встретил меня очень уж приветливо, было бы, конечно, неправдой, но с учётом его положения следовало признать такой прохладный приём объяснимым и простительным. Однако стоило мне сообщить, чьи интересы и в каком деле я представляю, всё немедленно изменилось — хозяин дома лично проводил меня в кабинет, любезно осведомившись по пути, что именно мне подать. Я пожелал кофе, горячительные напитки в таких условиях были, на мой взгляд, неуместны, а чаю я успел напиться дома за завтраком.
  
— Не стану скрывать, Матвей Николаевич, положение вашего сына очень тяжёлое, — старшего Погорелова, преисполненного самых радужных надежд на благоприятное разрешение дела, раз уж царевич изволил вмешаться, я решил сразу же спустить с небес на землю. — И, к сожалению, Николай Матвеевич виновен в этом положении сам.