Предсказание дельфинов

- Ошиблись! — воскликнул Бертель. — - Гномы приняли нас за дельфинов!
- Не ошиблись!» — возразил Конков. - Они не знали о нашем существовании! Разве не может зона молчания быть той частью мозга, в которой посредством манипуляций был создан центр речи, функции которого, конечно же, в ходе эволюции переняли другие отделы мозга – двигательные, слуховой анализатор и другие? Не зона молчания, а пустая зона, рудимент, регресс, поскольку она больше не нужна? Мы знаем, что речевой и слуховой центры хорошо развиты у дельфинов. Таким образом, я думаю, эти эксперименты дали бы нам объяснение наличия этой пустой зоны.
  
"Невероятно", – подумал Сахаров, "этим объяснением он диалектически-материалистически перевернул с ног на голову идеалистический вывод Уиллера о существовании зоны молчания!"
Затем заговорил: - Тем не менее, многое остаётся неясным, хотя, услышав его на первый взгляд, я должен признать, что многое говорит в пользу мнения Конькова. Цель создания искусственного центра речи была бы правдоподобной.
Уилер, хоть и не без колебаний, признал, что гипотеза Конькова имеет определённые достоинства, хотя и не был полностью убеждён, что эпистемологически невозможно допустить существование - мёртвой материи» среди живой субстанции. Но сейчас это было неважно; нужно было подумать, как действовать дальше.
Амбрасян предложил сосредоточить работу на изучении связи между языком астронавтов и звуками, издаваемыми дельфинами. Возможно, сравнительные исследования дадут ключ к комментариям. Эта задача в первую очередь касается кибернетиков и лингвистов.
- И зоологи!» — воскликнул Уилер. - Мне вспоминается доктор Лилли. Это напомнило мне: у меня здесь, во Флориде, работает бывший сотрудник Лилли; говорят, он разговаривал с моей дельфинихой Симо на дельфиньем языке. Может быть, пригласить его сюда? Он не зоолог, но смотритель зоопарка с большим практическим опытом.
- Пусть приезжает; я приглашу его через Москву. Как его зовут?» — спросил Амбрасян.
- Его зовут Пепе Гонсалес, он мексиканец.
***
Амбрасян организовал отправку приглашения Гонсалесу в Marineland через советское посольство в Вашингтоне. Неделя за неделей проходила без ответа из Флориды.
В течение этих недель Уилер оживал. Понятно, что после неудачных экспериментов люди также ломали голову над значением индивидуальных потенциалов. Уилер спрашивал себя и других, не являются ли эти искры энграммами, остатками памяти гномов. Возможно, предположил он, что-то получится, если связать стимул Коли с передачей языка астронавтов.
Сахаров, довольный обещанием Уиллера вернуться к своему прежнему состоянию, поручил Конькову разобраться с этой проблемой вместе с американцем; тот сделал это, хотя и знал, что Коньков не разделяет мнения Уиллера. Коньков считал, что за столь долгий период, который сам Уилер оценил почти в 20 000 лет, такие энграммы наверняка давно бы исчезли. Если, конечно, за это время их не обновили длительными тренировками. Положительный результат экспериментов будет означать, что астронавты вернулись на Землю на длительный срок и снова тренировали дельфинов. Таким образом, несмотря на разную исходную точку, оба были одинаково заинтересованы в экспериментах.
Они позволили искре тлеть; она мерцала на экране, не ярче и не слабее прежнего. Вспышки - Астронавтики, как они называли звёздный язык, или отрывки из разговоров дельфинов, не оказывали никакого влияния.
Ничего нового; снова пришлось похоронить надежду.
Самка дельфина родила в большом бассейне. Тойти вела себя очень возбуждённо; в открытом море, как известно, другие самки животных выступают в роли повитух рожениц, но ее исключили из этого великого события в испытательном бассейне, разделённом метровыми бетонными стенами. Насколько же сильным должен был быть его инстинкт, чтобы она чувствовала, что происходит снаружи, несмотря на значительное расстояние!
В течение нескольких дней она почти не ела, словно сознавая какую-то вину, и чаще обычного билась мордой о перегородки, так что Сахаров опасался серьёзных травм. Он предложил ненадолго перенести новорождённого в экспериментальный резервуар, чтобы Тойти могла его увидеть и потрогать. Он возлагал на это большие надежды.
Все были заинтересованы в результате этого эксперимента, поэтому вся команда собралась, когда малыша, которому было всего десять дней, поместили в резервуар к Тойти.
В этот момент Коньков не поверил своим глазам: экран Коли начал интенсивно мерцать; вместо обычных отдельных импульсов по нему протянулась полоса мерцающих искр, особенно ярко мерцающих, когда Тойти любовно подталкивала дельфинёнка мордочкой или нежно покусывала его плавники.
Уилер тоже заворожённо смотрел на это зрелище, на сверкающий перед ними фейерверк. Детёныша вынули, и возбуждающие импульсы тут же прекратились. Когда его вернули, всё началось снова: маленькая искорка Коли превратилась в настоящий водопад.
Оба исследователя были зачарованы этим видом. Поначалу им и в голову не приходило, что, по сути, ни один из них не прав. Маленькая искорка Коли была не чем иным, как проявлением материнского инстинкта, который Тойти также переносил на маленьких человеческих детёнышей, сильнее или слабее в зависимости от их симпатии. Существовал и отцовский инстинкт, хотя он был значительно слабее; Хойти тоже отреагировал на дельфинёнка усилением импульсов Коли.
Материнский инстинкт. Ни больше, ни меньше. Это беспокоило Бертеля, и не только Бертеля: материнский инстинкт, а не воспоминание о дружелюбных гномах, маленьких астронавтах – нет, не то.
Загадка нашла своё вполне естественное разрешение, когда наконец пришла телеграмма из Флориды. Уилер, в приподнятом настроении, полетел в Москву, чтобы поприветствовать своего смотрителя зоопарка Пепе Гонсалеса и познакомить его с Амбрасяном.
11
Гонсалес был невысоким, жилистым мужчиной лет пятидесяти, с загорелой, словно дубленой кожей; усы тонкой, угольно-чёрной полоской тянулись через верхнюю губу. Он говорил по-английски с испанским акцентом, хотя, как мы узнали, был гражданином Соединённых Штатов уже больше дюжины лет. Когда Хельга приветствовала его фразой - Buenos dias, Senor» – эта фраза застряла у неё в памяти ещё со времён работы в туристическом бюро, – он рассмеялся и сверкнул белыми зубами.
Первым делом Гонсалес должен был ознакомиться со всем, что могло ему пригодиться: он должен был посмотреть - Лунный репортаж, - Трёхспирале» и фильм о другой планете. Его также ждали стопки плёнок.
Вечером по прибытии он встретился с Хуберами. - Не знаю, — сказал он, — здесь всё совершенно иначе. Даже мой профессор — другой человек. Я никогда не видел его таким свежим и дружелюбным в Маринленде.
- Возможно, здесь у него меньше забот, — ответил Бертель; говорить о беспокойстве Уиллера по поводу зоны молчания в данном случае казалось преждевременным.
- Желаю ему этого, — сказал Гонсалес. - Но скажите, профессор, как насчёт языка астронавтов? Почему все здесь думают, что это как-то связано с дельфинами?
- Вы будете поражёны сходством, когда завтра прослушаете записи, - ответил Бертель. - Тогда нам можно обсудить это подробнее. А теперь позвольте мне задать вопрос. Я слышал, что вы должны знать язык дельфинов; не могли бы вы перевести нам комментарии астронавтов?
Гонсалес рассмеялся. - Мадонна, — ответил он, — на что, по-вашему, я способен, профессор Хубер? Я помогал профессору и знаю некоторые звуки, которые издают дельфины, как будто зовёшь птицу, понимаете? Язык, настоящий язык… даже неизвестно, есть ли у дельфинов свой собственный язык или это просто призывающие и предупреждающие звуки.
  
- Профессор Уилер рассказывал нам, что вы даже читали дельфинам стихи, и они внимательно слушали, не так ли?
- О… — Гонсалес был явно смущён. Он помолчал некоторое время. - Это было… Ну, сеньор, это правда. Но только то, что я однажды читал Симо стихотворение; возможно, этот звук…
- Могу себе представить, мелодичный испанский, — вмешалась Хельга.