Освобождение (ЛП)

Краем глаза я вижу, как Айви наклоняется ко мне, и от ее прикосновения отдергиваю руку, не желая, чтобы она до меня дотрагивалась.
— Клянусь тебе могилой моей бабушки, я этого не выдумывала. Только не это, Дэймон.
— Убирайся.
— Дэймон, — ее голос дрожит от слёз, но не вызывает во мне ни капли сочувствия. — Пожалуйста. Не делай этого. Прости. Пожалуйста, не отталкивай меня.
— Убирайся!
Как только она выходит из машины, я жму на газ и вылетаю на главную дорогу. Здания проносятся мимо, как в тумане. Внезапно у меня возникает жгучая потребность выпить виски, и это вовсе не совпадение, когда моя машина останавливается на стоянке винного магазина. Я покупаю бутылку и, оставив на прилавке двадцать баксов мелочью, чувствую мрачный и леденящий душу шёпот гнева. Шепот, обещающий адскую боль и месть — все то, чему я поклялся никогда больше не поддаваться.
Изабелла.
Ее имя эхом отдается у меня в голове, когда, оказавшись снаружи, я опрокидываю себе в рот содержимое бутылки, и теплый напиток обжигает мне грудь и успокаивает мысли, в карающем ритме бьющиеся о мой череп. В центре этого урагана — женщина с гипнотическими ярко-зелеными глазами, просто созданными для того, чтобы околдовать мужчину и заставить его позабыть обо всем на свете. Ударная доза похоти, обостряющей чувства и ослабляющей разум. Даже не смотря на весь этот гнев и причины ее ненавидеть, я по-прежнему хочу эту женщину.
Грешница. Манипуляторша. Непростительная старлетка всех моих фантазий за последние несколько недель. Она лгала мне, и с самого начала я был прав в одном.
Айви действительно проникший мне в кровь яд.
  
17.
 
Айви
 
Устроившись на полу своей квартиры с бутылкой вина и сигаретой, я разворачиваю письмо от mamie. Наверное, сейчас не самое лучшее время его читать, но в данный момент ее слова мне нужнее, чем когда-либо. Я отдала бы все на свете, чтобы она сидела рядом со мной, гладила меня своей теплой морщинистой рукой и твердила мне, что все будет хорошо.
Она всегда говорила, что в конце концов все образуется.
Хотя, может, это и не так. Может, это не относится к женщине, которая предала единственного мужчину, заставившего ее что-то почувствовать.
Я не врала, когда говорила Дэймону, что не знала о том, что Валери и Изабелла были его семьей. В тот момент о муже информации имелось крайне мало, он словно сквозь землю провалился. Просто исчез. В новостях ни разу не показали его фото, даже в тот короткий миг, когда в самом начале он был объявлен подозреваемым. А в таком городе, как Лос-Анджелес, где убийства происходят каждый день, они не долго остаются в центре внимания и быстро становятся историей.
Когда mamie рассказала мне о том, что ей сообщила работавшая в том отеле подруга, я целую неделю не могла есть. Мне хотелось пойти в полицию и во всем признаться, даже если это означало бы выдать себя, но Кэлвин уже пригрозил, что, если я хоть слово скажу о медицинской карте, замучает mamie до смерти. А с такими связями в полиции, как у него, мне не верилось, что кто-то там примет мое признание.
Дрожащими руками я тушу сигарету и читаю письмо.
Моя дорогая Айви,
Вся твоя жизнь была пропитана болью и чувством вины. Печалью оттого, что тебя бросила мать. И отец тоже. Чувством вины за то, что ты несешь на своих плечах чужой грех. Дело в том, что люди каждый день делают выбор, поступить правильно или нет. И иногда во имя чего-то правильного они поступают неправильно. Я хочу, чтобы ты простила себя и научилась принимать прощение от других. Это не грех — любить кого-то так безоговорочно, что готов сделать для него все, что угодно. Но самый тяжкий грех — это не дать Богу возможности тебя простить.
On se reverra un jour, mon petit moineau. (On se reverra un jour, mon petit moineau (франц.) — «Мы с тобой еще увидимся, мой маленький воробушек»– Прим. пер.)
Je t’aime.
Mamie. 
 
Мои слезы падают на листок бумаги, и я прижимаю ее последние слова к груди, желая выгравировать их на своем сердце. Я опрокидываю бутылку вина, с жадностью глотая своё лучшее Каберне, но тут вздрагиваю от внезапного стука в дверь и проливаю вино на письмо.
— Айви! — в доносящемся из-за двери голосе слышится явная угроза, и меня охватывает дикий ужас.
«О, нет. Только не Кэлвин. Только не сейчас».
Я тянусь к телефону, о котором за последние два часа совсем забыла, и вижу, что Кэлвин написал мне еще дюжину сообщений, и каждый раз во все более рассерженном тоне. Борясь с подступившей к горлу тошнотой, я тихонько подхожу к двери и, посмотрев в глазок, встречаюсь с его яростным взглядом, который тут же подтверждает все мои опасения.
— Айви! Открывай!
Вздрагивая, я слышу еще три удара в дверь и, зажав рукой рот, чувствую, как все мое тело сотрясается от страха и адреналина.
— Ты убирайся! Ты сейчас же убирайся, или я вызову полицию! — от голоса миссис Гарсиа у меня по спине пробегает тревога, и когда Кэлвин резко разворачивается и с силой толкает женщину к противоположной двери, я начинаю действовать.
Я распахиваю дверь и, отшвырнув его руку, падаю на колени рядом с миссис Гарсия, которая лежит на полу, потирая макушку.
— О, Боже, с Вами всё в порядке?
— Да, я в порядке.
Меня хватают и поднимают с пола крепкие руки. Я кричу и борюсь и, пнув Кэлвина ногой, толкаю его локтем в грудь.
— Ты оставь ее в покое! — вопит позади нас миссис Гарсия.
Дверь заглушает все ее дальнейшие угрозы вызвать полицию, а Кэлвин тащит меня через всю комнату и бросает на кровать. Он подкрадывается ко мне, как злобный хищник, припирает к стенке, загоняет в клетку.
— Где ты была, любовь моя? — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Я весь вечер тебе звонил и писал, звонил и писал, мать твою!
— У меня умерла бабушка, бессердечный ты ублюдок!
Я хочу сказать, что не хотела так его называть, зная, что это выведет его из себя, но события этого вечера обнулили все мои инстинкты. Я чувствую, что меня замкнуло и готова сдаться.
Щеку пронзает резкая, жгучая боль и отбрасывает мою голову в сторону.
— Бессердечный? И это говорит мне сучка, которая не может проявить немного благодарности к тому, кто спас ее задницу?
— Ты никогда меня не спасал. Ты лишил меня свободы, и с тех пор я жалею, что тебе помогла!
Очередной удар врезается мне в скулу. Вздрогнув, я чувствую, как стучат мои зубы, и боль пронзает пазухи.
— Где ты была сегодня вечером?
— В доме престарелых, — я пытаюсь говорить спокойным голосом, не сомневаясь, что следующий удар наверняка меня вырубит. — Я же тебе сказала, что моя mamie умерла.
— Твоя mamie? — у него раздуваются ноздри. Он поднимает голову и, стиснув челюсти, поджимает губы. — Тогда почему здесь воняет гребаным сексом?
— Ты спятил. Позвони в дом престарелых, Кэлвин. Они тебе подтвердят.
«Чертов психопат!»
Он отталкивается от кровати и, приподняв постельное покрывало, исчезает в ванной. Оттуда доносится грохот — вне всякого сомнения, мои личные вещи, которые он в истерике разбрасывает по комнате.
С бешено колотящимся сердцем я смотрю, как он переходит из ванной в гардеробную, и появляется оттуда, держа в руках черный латексный костюм, а именно ту его часть, на которой тусклым пятном виднеется высохшая сперма Дэймона.
— Да? А это что такое?
Переводя взгляд от костюма к его вытаращенным от недоумения глазам, обещающим мне море боли, я откашливаюсь, в надежде его убедить.
 
— Это ничего.
— Я купил эту хрень совершенно новой. Так откуда же на ней следы спермы?
По звенящей в его голосе злобе я понимаю, что любые мои заверения будут напрасны. Его глазные яблоки буквально горят красным светом от ярости, которая, как я думаю, сейчас бурлит у него в крови.
Пока моё сознание мечется в поисках ответа, он подносит костюм к носу, нюхая ткань, и у меня внутри все сжимается.